31 июля 2026 года состоялся очередной онлайн-семинар «Образование в Беларуси и России: милитаризация детства, индоктринация и мобилизация», организованного Институтом развития и социального рынка для Беларуси и Восточной Европы при поддержке беларусского офиса Konrad Adenauer Stiftung. Вебинар продолжает серию экспертных обсуждений, посвященных анализу авторитарных режимов, состояния экономик и обществ в Беларуси и России, российскому влиянию на Беларусь и постсоветские страны региона. В обсуждении участвовали беларусские и российские эксперты, исследователи и преподаватели. Дискуссия проводилась по строгой версии правил Chatham House, поэтому имена участниц и участников не указаны.

Резюме

Дискуссия показала, что образование в Беларуси и России всё меньше функционирует как автономная социальная система и всё хуже справляется с ролью дамбы, защищающей граждан от индоктринации и милитаризации. В обеих странах образование инструментализировано и достаточно жёстко подчинено выполнению целей и задач милитаризующегося государства: воспроизводство лояльности, управление жизненными траекториями молодёжи, кадровое обеспечение приоритетных отраслей экономики и, особенно в российском случае, обслуживание военной экономики (см. предыдущий вебинар о «военном капитализме» в РФ: https://nmn.media/articles/7730). При этом участники воздерживались от утверждения о наличии прямой зависимости между интенсивностью развития военно-патриотической инфраструктуры и успешностью индоктринации и милитаризации. Между спускаемыми сверху нормативами, отчётностью учреждений образования, отдельными случаями проявления «инициативы снизу» и системной практикой индоктринации и милитаризации всё ещё сохраняется разрыв: несмотря на жёсткие репрессии и усиливающийся контроль администраций, всё ещё существует пространство свободы манёвра в коммуникации между преподавателями и обучающимися в аудиториях и за её пределами. При этом, несмотря на гораздо более радикальные отдельные проявления милитаризации образования, в России таких пространств всё ещё гораздо больше, чем в Беларуси. Так, в РФ сохраняется относительно независимый и менее подконтрольный государству частный сектор образования. Это позволяет многим родителям и детям находить ниши с менее агрессивной индоктринацией и милитаризацией образования. В Беларуси ситуация хуже: частный сектор образования зачищен, а оставшиеся немногочисленные ниши менее агрессивной индоктринации и милитаризации образования давно маргинализованы и перешли в партизанский режим существования. В целом в обеих странах наблюдается тенденция снижения способности образовательной среды производить критическую рефлексию по актуальным текущим событиям вследствие оттока кадров, репрессий, закрытия независимых площадок и (само)изоляции. Преподаватели и обучающиеся всё в большей степени уклоняются от употребления даже косвенных намёков и реляций на актуальные события, связанные с агрессивной войной против Украины, милитаризацией экономики и социальной жизни внутри стран. Образовательные учреждения всё более и более превращаются в инструменты индоктринации, милитаризации и мобилизации населения.

При наличии общих для РБ и РФ тенденций индоктринации и милитаризации населения, сравнительный анализ выявил разные страновые модели их проявления на институциональном уровне. Российская образовательная система более неоднородна: жёсткий государственный курс сочетается с региональной, статусной и институциональной вариативностью, а идеологическое давление нередко принимает формальную (ритуальную) форму. Беларусская система более однородна, компактна и примитивна, политически и инфраструктурно более жёстко и тотально охватывает практически все легальные образовательные ниши. Вместе с тем в Беларуси гораздо ниже восприимчивость граждан, вовлечённых в образовательный процесс, к транслируемым государством милитаристским и имперским идеологемам и нарративам, что существенно снижает эффективность образовательной политики индоктринации и милитаризации населения.

Ключевые выводы

1. Индоктринация и милитаризация населения через образовательные учреждения осуществляется системно, но дифференцируется по уровням образования. Школа нормализует государственные нарративы, дисциплину и военную тематику (формирует у детей милитаристское мировоззрение и идентичность). Профессиональное образование готовит кадровый ресурс для дефицитных отраслей экономики, в том числе связанных с ВПК (формирует «рабочие руки» для «военного капитализма» в РФ) и является в РФ ключевым (среди всех образовательных учреждений) ресурсом живой силы, необходимой для ведения войны в Украине. Высшая школа блокирует критическое мышление, закрепляет и развивает полученное в школе милитаристское мировоззрение, содействует формированию проактивного индоктринированного сознания (выработка новых идеологем и мультипликация императивов индоктринированного сознания в массы).

2. Беларусская и российская школы движутся в сходном направлении, но обладают разной резистентностью к государственной образовательной политике. В России сохраняются частные школы, домашнее обучение, отдельные элитные и региональные учреждения, способные частично формализовать или нейтрализовать идеологические требования и уклониться от госконтроля. В Беларуси пространства легальной автономии практически нет, а административный контроль исполнения плотнее и жёстче. В то же время, в силу доминирующих в обществе и поддерживаемых на официальном уровне антивоенных умонастроений, граждане РБ менее чувствительны и отзывчивы на «оклик» имперских и милитаристских пропагандистских нарративов, что существенно снижает эффективность индоктринации и милитаризации участников образовательного процесса в Беларуси.

3. Профессионально-техническое образование остаётся наиболее неоднозначным (дивиантным) сектором. Его рост и развитие являются не только следствием целенаправленной государственной политики насильственной переориентации школьников на поступление в учреждения профобразования, но и отвечает реальному дефициту кадров и запросам экономики, что повышает его резистентность к индоктринации и конъюнктурной политической инструментализации. Однако в условиях интенсивно милитаризирующейся экономики этот сектор одновременно является инструментом раннего распределения жизненных траекторий и кадрового обеспечения производств, работающих на нужды ВПК, а также остаётся главным ресурсом (среди всех образовательных учреждений всех уровней) живой силы, необходимой для ведения агрессивной войны против Украины. Различия между странами в степени включённости этого сектора в обслуживание ВПК в основном обусловлены глубиной и масштабами милитаризованности самой экономики: если в РФ уже имеют место симптомы «военного капитализма» (см. вебинар по экономике: https://nmn.media/articles/7730) и осуществляется рекрутизация обучающихся на войну против Украины, то в Беларуси милитаризация экономики низка, а участие в войне против Украины не легально, не приветствуется властями и противоречит общественным антивоенным настроениям.

4. Наиболее глубокая институциональная деградация наблюдается в высшем образовании. В России она проявляется в деглобализации, идеологизации гуманитарного знания, деградации качества, сверхцентрализации и усилении государственного контроля, а также концентрации ресурсов в значимых для ВПК направлениях. В Беларуси последствия репрессий после 2020 года дополняются сокращением преподавательского корпуса, деградацией академической науки и, по причинам демографии, политики приоритизации сектора профобразования и массовой эмиграции, существенным сжатием и деградацией сектора высшего образования в целом.

6. «Поворот на Восток» не рассматривается как полноценная замена утраченной европейской и североамериканской академической интеграции. Китай, страны БРИКС и Глобального Юга расширяют отдельные каналы мобильности и сотрудничества, но не компенсируют разрыв профессиональных сетей, утрату совместных проектов и изоляцию от международной исследовательской инфраструктуры.

7. Отсутствие независимых данных о восприятии идеологической и военной повестки — исследовательская проблема, требующая отдельного внимания. Имеющиеся публичные данные позволяют оценить масштаб внедрения репрессивных практик индоктринации и милитаризации, но не позволяют судить об их эффективности и реальном влиянии на мировоззренческие установки школьников, родителей и педагогов.

8. Наиболее реалистичная функция академической диаспоры в условиях сохранения status quo — институционализировать инфраструктуру свободного знания, расширять профессиональные связи, развивать и делать более вариативными и индивидуальными образовательные маршруты, поддерживать коллег по цеху внутри страны и за её пределами, а также создавать и беречь безопасные пространства общения для людей внутри стран. В случае политического «окна возможностей» эти сети могут стать источником кадров, академической солидарности, институциональной памяти и критически важным ресурсом для оздоровления системы образования в ходе возможных демократических реформ.

1. Образование между милитаризацией, ритуализацией и деполитизацией

Центральный вопрос дискуссии был сформулирован следующим образом: являются ли институты образования «агентами Кремля», которые подготовили общество к войне против Украины, а затем содействовали нормализации и адаптации к её последствиям, либо они представляют собой ту дамбу, которая сдерживала и продолжает сдерживать инициируемые «сверху» политики милитаризации и индоктринации граждан обеих стран?

Участники отказались от простого бинарного ответа («да»/«нет») на этот вопрос, поскольку внутри образовательной системы одновременно сосуществуют идеологическое давление «сверху» и практики дистанцирования, уклонения, имитации и саботажа или ухода в автономные ниши «снизу».

Так, по мнению российских экспертов, российская система образования всё ещё работает в логике «двойной бухгалтерии»: официальные программы и отчётность не всегда совпадают с тем, что происходит в аудиториях и особенно за её пределами (на уровне межличностной коммуникации). Административная культура позволяет выполнить требуемое, опубликовать отчёт и, одновременно, сохранить возможности более рефлексивного и неоднозначного восприятия транслируемых властями и медиа идеологем и установок. В краткосрочной перспективе это, безусловно, снижает эффективность прямой индоктринации. Однако, в силу достаточно долгой продолжительности войны и усиления внешнего (со стороны представителей политической власти) и внутреннего контроля (со стороны администраций и появления эффекта самоцензуры и «интерпелляции»¹) за академической жизнью усиливаются тенденции превращения образовательных учреждений в винтики государственной машины по индоктринации и милитаризации населения. Даже формально исполненные ритуалы гимна и флага, «разговоров о главном» постепенно нормализуют язык войны, а присутствие военной символики становятся рядовым и привычным элементом школьной и университетской жизни. Одновременно происходит кадровая селекция — даже относительно конформные несогласные преподаватели уходят в частный сектор, эмиграцию или вовсе из профессии, что увеличивает удельный вес тех, кто готов выполнять требования власти без сопротивления и даже с некоторым энтузиазмом.

Отдельно была выделена школа как институт деполитизации. По одной из оценок, массовая школа воспроизводит не столько убеждённого милитариста, сколько человека, привыкшего к разделению частной и общественной сфер жизни: решения принимаются «наверху», а задача индивида — приспосабливаться к выполнению распоряжений. Эта поведенческая модель формировалась десятилетиями в советское время и в настоящий момент претерпевает своего рода «ренессанс». Новая военно-патриотическая повестка и запрос властей в РФ требует от граждан даже не столько политического провластного активизма, который опасен, сколько политической апатии, дисциплины, лояльности и отказа от критического мышления в отношении пропагандистских нарративов и ситуации в стране в целом.

В Беларуси проблема дополняется исчезновением легальных альтернатив. После 2020 года частный и независимый образовательный сектор почти полностью зачищен, а взаимодействие негосударственных инициатив с учителями стало слишком опасным и потому практически невозможным. Поэтому речь идёт не столько о росте идеологических требований, сколько о сокращении пространств манёвра для проявления инакомыслия.

При этом участники несколько раз возвращались к методологическому ограничению: масштаб инфраструктуры и отчётно-демонстративный эффект не тождествен эффективности индоктринации. В частности, по Беларуси практически нет репрезентативных данных о том, как школьники, родители и учителя воспринимают военную подготовку, символические акции и тенденции русификации. Публичные данные свидетельствуют о наличии программ, норм и инструментов контроля, но не позволяют оценить характер их рецепции участниками образовательного процесса. Поэтому корректный вывод состоит в том, что система создаёт и принудительно воспроизводит милитаризированную рамку, но характер и степень её внутреннего усвоения участниками и участницами образовательного процесса остаются не измеренными и неизвестными.

2. Среднее образование: между индоктринацией, имитацией и милитаризацией

Российская школа после 2022 года сочетает содержательную унификацию с индоктринацией, милитаризацией и ограничением доступа в старшие классы школы (политика принудительного рекрутинга в учреждения профессионально-технического образования).

Принятый в сентябре 2022 года закон о федеральных образовательных программах закрепил обязательное единое ядро содержания. С сентября 2023 года школы перешли на федеральные основные образовательные программы, содержание ЕГЭ и учебников также всё сильнее привязывается к ним. Формально школы всё ещё могут разрабатывать собственные программы, но практически рамки их самостоятельности существенно сузились, особенно в сравнении с более ранними гибкими программы в рамках основного закона Об образовании.

Один из экспертов отметил, что в наибольшей степени пострадало обществознание (предмет полностью исчез из программы 6-8 классов, изучение начинается только с 9 класса, а ряд тем перенесены в новый курс истории). В то же время, поэтапно сокращаются часы на изучение первого иностранного языка (в настоящее время вместо трех уроков — два). Второй иностранный язык перестал быть обязательным (может преподаваться по заявлению родителей и при наличии условий и педагогов в учебном заведении), к 2023-2024 уч. году изучение второго иностранного упало по сравнению с 2020-2021 уч. годом более чем в два раза. При этом продолжает сокращаться преподавание на миноритарных языках, а сокращаемые языки «недружественных государств», по официальной версии, должны замещаться преподаванием «дружественных» китайского и арабского, однако статистика показывает, что их число не только мизерно, но даже падает по сравнению с 2022 г. Особенное внимание заслуживает трансформация традиционных уроков труда, где привычные бытовые навыки из программы почти исчезли, а вместо них появились модули по черчению, робототехнике и управлению БПЛА.

Наращивается инфраструктура и увеличивается контент для индоктринации. Так, новый курс по Истории России под ред. Вл. Мединского, чья профессиональная репутация многократно ставилась под сомнение, очевидно, ставит своей задачей нормализацию антизападного курса российской власти, работает на формирование лояльного отношения к путинскому режиму и оправдывает ведение агрессивной войны против Украины. С практической точки зрения курс ОБЖ (Основы безопасности жизнедеятельности) фактически упразднен и заменен на курс «Основы безопасности и защиты Родины» с акцентом на начальную военную подготовку и тактическую медицину. В стенах школ появляется всё больше «музеев СВО», парт «героев СВО», экскурсий и материалов по теме «геноцид советского народа», а также многих других идеологических проектов, связанных с новым «патриотическим воспитанием» и героизацией агрессии против Украины. В ряде школ уже стали рутинными подъем флага перед занятиями и исполнение российского гимна. Даже социальные сети школ, как отмечают исследователи, становятся все более идеологическими.

В целом военная тематика переместилась с периферии школьной жизни в её регулярную программу: начальная военная подготовка, первая помощь, обращение с оружием, занятия по беспилотным системам, кадетские и юнармейские практики стали важной частью образовательного процесса. Тем самым радикально трансформируется образовательная миссия школы: отныне она должна готовить не только образованного человека и гражданина, но и потенциального «субъекта мобилизации» для службы в армии и/или по контракту.

Отдельного внимания заслуживает образовательная политика РФ на оккупированных территориях Украины. В отличие от территории России, на оккупированных территориях школа играет значительно большую роль в индоктринации и русификации захваченного населения, не только нарушая права детей, но и демонстрируя такие практики, которые правозащитные организации прямо называют преступными.

Новая тенденция в образовательной политике РФ последних лет — ограничение доступа в 9-11 классы с целью рекрутинга в профессионально-технические учреждения образования. В школах РФ осуществляется давление на администрацию школ с целью уменьшить наборы в 9-11 классы, которые дают преимущество при поступлении в высшие учебные заведения, вместо этого растет поступление в технические колледжи (см. ниже). При этом формально права на среднее школьное образование (11 классов) никто не отменял, однако реальная практика делает переход в старшие классы затруднительным, и причиной тому называется именно желание государства уменьшить количество студентов и увеличить количество «мотористов, швей и комбайнеров».

Россия продолжает проводить собственные мониторинги качества среднего образования и сообщает о росте функциональной грамотности, однако после прекращения участия в международных сопоставительных исследованиях (PISA) эти результаты сложнее верифицировать. Возникает замкнутая система, в которой государство задаёт образовательные цели, разрабатывает инструменты оценки и само сообщает об успешности их достижения.

Тем не менее, несмотря на всё вышеозначенное, российская школа всё ещё остаётся неоднородной. По мнению экспертов, элитные учреждения чаще и больше располагают ресурсами и административной компетентностью, позволяющими сохранить иностранные языки, международные ориентиры и более содержательное обучение при формальном соблюдении насаждаемых сверху требований. Частные школы используют «переговорные стратегии»: переименовывают чувствительные практики, избегают политически рискованных формулировок и тем самым сохраняют ограниченное пространство автономии. Для части семей домашнее обучение становится ещё одним способом если не ускользнуть полностью, то хотя бы частично дистанцироваться от идеологического давления и государственного контроля.

В то же время эта тенденция усиливает неравенство в доступе к более качественному и свободному от идеологии образованию: оно становится привилегией тонкого слоя обеспеченных граждан преимущественно крупных городов и двух столиц РФ. Формально унификация должна обеспечивать одинаковый стандарт, но семьи с ресурсами могут покупать репетиторство, частное обучение и альтернативную среду, тогда как массовая школа несёт основную нагрузку стандартизации и идеологизации. На этом основании эксперты прогнозируют дальнейший разрыв между селективными и обычными школами, а также рост зависимости успешного поступления от внешкольных ресурсов.

Исследования учительского опыта показывают двойственный эффект. С одной стороны, новые военно-патриотические мероприятия занимают время, вытесняют обычные уроки и создают моральный конфликт для несогласных учителей. С другой — значительная часть мероприятий ритуализируется и превращается в отчётность, фотографии в паблике и «галочки». Поэтому нельзя заключить, что рост пропагандистской инфраструктуры автоматически означает столь же успешное усвоение пропаганды детьми. В то же время, ни у кого из экспертов нет сомнений в том, что на длительной дистанции нормализация милитаризации и насилия, несомненно, усилится (см. в этой связи Исследование Re: Russia).

Ещё одна долгосрочная тенденция — кадровый кризис. С 2016 по 2024 год количество школьников в РФ выросло с 15,2 млн. до почти 18 млн., то есть на 18,5%, тогда как численность учителей практически не изменилась. Число учеников на одного учителя выросло с 14,1 до 16,8, а в городах — приблизительно до 20. В сельских школах численность педагогов за этот период сократилась почти на 10% (см.: Исследование НИУ ВШЭ). Официальная доля незакрытых ставок выглядит относительно небольшой, но она не отражает скрытого дефицита: совмещения нескольких предметов, работы на полторы-две ставки, сокращения курсов, привлечения неспециалистов. Проблема заключается не только в количестве учителей, но и в перегрузке, возрастной структуре, неравномерном распределении кадров и зависимости зарплаты от регионального бюджета. С другой стороны, именно нехватка учителей является организационным фактором, превращающим массовую военную подготовку в «проформу», так как на качественную индоктринацию подчас просто не хватает кадров.

По оценкам российских экспертов, школа постепенно вползает в демографическую яму: по правительственному прогнозу, численность учащихся может сократиться примерно с 18 млн. до 17,4 млн. в 2026 году, до 16,9 млн. в 2027-м году и до 16,3 млн. в 2028-м году. Теоретически это позволяет уменьшить классы и нагрузку, однако вероятнее всего, результатом станет лишь сокращение ставок, объединение и закрытие малокомплектных школ, прежде всего сельских, и перераспределение учителей начальной школы в среднее звено. Одновременно идеологическое давление будет усиливаться и всё сильнее формализовываться. Наиболее вероятно сочетание трёх процессов: 1) увеличение обязательного военно-патриотического содержания, 2) нарастающий разрыв между отчётностью и реальной педагогической практикой и 3) вытеснение несогласных и профессионально автономных учителей (в том числе из профессии вообще — сейчас многие из таких учителей сохраняют свою позицию в частном секторе). Система количественно разгрузится вследствие демографии, но нет оснований ожидать, что освободившийся ресурс будет автоматически направлен на повышение качества образования.

Беларусская школа была описана экспертами как более компактная и административно управляемая. Среди ключевых практик назывались военно-полевые сборы для десятиклассников, расширение начальной военной подготовки, военизированные игры для разных возрастных групп, военно-патриотические клубы при силовых структурах и участие учреждений в акциях, связанных с российской войной против Украины. В дискуссии подчёркивалось, что в Беларуси власти практикуют более тщательные формы контроля за исполнением военно-патриотических заданий с тем, чтобы они не превращались в чистую формальность.

Особенность беларусского случая заключается в соединении милитаризации с русификацией. Беларусские эксперты считают, что культурно-языковое сближение с Россией может укореняться глубже и действовать на уровне переформатирования идентичности, а не только в связи с военной повесткой. В настоящий момент в беларусской школе всё ещё сильны антимилитаристские настроения участников образовательного процесса («снизу»), которые в определённой степени согласуются с официальной риторикой властей о «неучастии в войне с Украиной» («сверху»).

Одним из наиболее ярких и масштабных симптомов унификации российского и беларуссского пространства образования является внедрение российского Национального обследования качества образования (НОКО) (вместо международного мониторинга PISA). В конце ноября — начале декабря 2025 года в Беларуси был проведен второй пилотный этап НОКО-2026 с участием около 700 средних учебных заведений по всей стране. По итогам обследования Беларусь, как и Россия, сообщает о росте функциональной грамотности и наступает на те же «грабли» замкнутой системы образования, в которой государство задаёт образовательные цели, разрабатывает инструменты оценки и само же сообщает об успешности их достижения.

Вместе с тем яркие примеры милитаризации — детские военные парады, фотосессии с оружием, инициативы отдельных руководителей — в Беларуси нельзя автоматически считать показателем массового энтузиастического милитаристского сознания граждан. Скорее, они демонстрируют наличие отдельных инициатив и демонстративных формально-отчётных фактов милитаризации «снизу», но не свидетельствуют о её массовости и укоренённости в сознании граждан. Для корректной оценки масштабов и глубины индоктринации необходимы данные по регионам, типам школ, социальным группам и позициям семей. Эксперты отметили, что именно такого исследования сегодня не хватает для более корректного и адекватного понимания результатов индоктринации и милитаризации участников и участниц образовательного процесса.

Как и в РФ, в Беларуси на протяжении последних 2-3-х лет осуществляется планомерное ограничение доступа школьников в высшие учебные заведения с целью их переориентации на получение более короткого профессионально-технического образования и более оперативного выхода на рынок труда, где государство ощущает острый дефицит кадров по ряду жизненно важных специальностей.

Согласно прогнозам беларусских эксперто (к)в, среднее образование приближается к точке, где текущий способ компенсации идеологической нагрузки — перекладывание военно-патриотической подготовки на смежных учителей при сокращающемся профильном кадровом составе — физически исчерпывается. Поэтому наиболее вероятный следующий шаг — качественный сдвиг: либо в сторону нарастающей формальной профанации мандата (с расширяющимся разрывом между отчётностью и реальным содержанием подготовки), либо в сторону импорта российских кадров и материалов для его исполнения, либо в сторону того, что становящийся всё более массовым и одиозным процесс идеологизации начнёт выталкивать более широкий круг учителей, а не только профильных специалистов. К этому добавляется демографическая волна, которая через несколько лет изменит саму арифметику нагрузки на оставшихся учителей, причём не обязательно в сторону облегчения.

Подводя итог межстрановому анализу, эксперты отметили, что Россия располагает всё ещё большей системой «лазеек» на горизонтальном уровне («снизу»), но и более развитой идеологической и милитаристской инфраструктурой в отдельных сегментах, тогда как в Беларуси существует более равномерно распределённый по регионам и более тщательно организованный административный контроль за исполнением указов («сверху»). Однако при этом в Беларуси имеет место менее высокая степень убеждённости и веры в насаждаемые идеологические нарративы в силу меньшей восприимчивости к имперским и дистанцированности к милитаристским нарративам (даже на официальном уровне доминирует нарратив «это не наша война»). На горизонте двух-трёх лет в России прогнозируется дальнейшее сочетание идеологического давления с сегментацией, а в Беларуси — укрепление административного контроля при растущем противоречии между объёмом задач и кадровыми возможностями школы.

3. Профессиональное образование: экономическая рациональность внутри милитарной мобилизационной модели

Эксперты обеих стран отметили, что профессиональное образование в России и в Беларуси в наибольшей степени связано с поиском решения главной экономической проблемы дефицита кадров на рынке труда по ключевым специальностям (в том числе обслуживающим ВПК). Старение рабочей силы, эмиграция и рост промышленного спроса (в том числе в секторе ВПК) создают острую потребность в ускоренной подготовке кадров. Поэтому увеличение набора, развитие производственных кластеров и более тесная связь колледжей с рынком труда имеют свою сильную экономическую мотивацию и самостоятельную логику развития, выходящую за пределы политической конъюнктуры. Как отметила одна из российских эксперток, «среднее профессиональное образование — единственный уровень российской образовательной системы, где политическая и административная мобилизация накладывается не на сжатие, а на реальный органический рост.» Сходную тенденцию в Беларуси отмечает и её беларусская коллега: «профессиональное образование — единственный уровень с устойчивым, а не сжимающимся контингентом, и именно поэтому здесь ожидается не стабилизация, а ускорение роста.»

В России ключевым поворотным событием в развитии профессионального образования стала введённая в 2022 году программа «Профессионалитет», которая предполагает участие предприятий и организаций в определении структуры приёма, разработке программ, оснащении мастерских, организации практики и трудоустройстве. По мнению российских эксперто (к)в, эта реформа действительно способна уменьшить разрыв между образовательным учреждением и рынком труда. Реализация этого замысла была связана с достаточно брутальной государственной политикой искусственного ограничения доступа учеников в 9-11 классы с целью их переориентации на получение среднего профессионального образования (СПО). Однако, в результате проведения такой политики СПО стало более массовым и конкурсным, а ряд технологических направлений привлек больше претендентов, чем многие гуманитарные программы вузов. Уже в 2024 г. 52 процента школьников (в 2024/25 году в его кластеры поступило около 468 тыс. человек) «выбирали» СПО. В 2024/25 учебном году в системе СПО обучалось около 3,8 млн человек, приём приблизился к 1,3 млн., а большинство поступающих приходило после девятого класса. Таким образом, после 2022 года этот органический рост всё сильнее использовался как инструмент государственного перераспределения молодых людей между уровнями образования и секторами экономики. Война, мобилизация, эмиграция и демографическое сокращение рабочей силы резко обострили дефицит работников, поскольку оборонные предприятия, предлагающие более высокие зарплаты, начали оттягивать кадры из гражданского сектора экономики (машиностроения, транспорта, строительства, сельского хозяйства и других отраслей). СПО было задумано как главный механизм ускоренного ответа на этот дефицит. Спустя 4 года значительно изменилось и отношение к СПО — если раньше туда шли школьники с низкой успеваемостью и мотивацией к учебе, то теперь значительно вырос конкурс — на некоторые специальности он доходит до шести человек на место.

Однако, несмотря на некоторые позитивные моменты, у этой политики есть свои существенные минусы, внутренние противоречия и ограничения. Прежде всего, искусственное ограничение доступа в старшие классы школы нарушает права граждан РФ на получение полного цикла среднего образования и грубо ограничивает свободу выбора граждан: с 2026 года фактически отменено «автоматическое» прохождение в 10 класс на основании аттестатов — школа практикует отказы обучающимся ещё при зачислении. Неудовлетворённое желание получить высшее образование в конечном итоге находит свою реализацию в том, что значительная доля выпускников всё равно использует колледж как обходной маршрут в университет. Во-вторых, чем теснее программа строится под текущий кадровый запрос конкретного предприятия, тем выше краткосрочная трудоустраиваемость, но тем больше риск узкой подготовки и низкой адаптивности к изменяющимся условиям рынка труда («жёсткие навыки» трудно менять при устаревании профессии). Выпускник быстрее входит на рынок труда, однако может оказаться хуже подготовлен к смене технологии, отрасли или профессии. Наконец, в-третьих, из всех уровней образования наиболее уязвимыми при рекрутизации живой военной силы, необходимой для продолжения ведения войны оказывается именно сектор СПО, которое было призвано как раз таки компенсировать потери кадров в гражданском секторе экономики благодаря короткому циклу образования. Однако получается с точностью до наоборот: если в среднем образовании школьник еще не достиг нужного возраста, а в высшем он временно защищен статусом студента, то в СПО молодые студенты мужского пола являются ключевой таргетной аудиторией мобилизационной кампании (как пример — Алабуга Политех колледж, запустившие программу специалиста управления дронами вместе с подписание контракта). Таким образом, милитаризация профессионального образования в РФ осуществляется как прямо (через рекрутинг молодых мужчин призывного возраста), так и косвенно (через поставление кадров на предприятия ВПК).

В Беларуси государство на протяжении последних лет также осуществляет политику искусственного увеличения доли девятиклассников, направляемых в учреждения профессионально-технического (ПТО) и среднего специального образования (ССО). Беларусские эксперты считают, что доля школьников, которые «выбирают» ПТО и ССО достигает 60%. Однако, в Беларуси нет такого брутального ограничения доступа в 9-11 классы, как в России и, вероятно, нет столь ярко выраженного запроса со стороны семей на получение профессионального образования. Оба тезиса имеют предположительный характер и нуждаются в верификации (через проведение соцопросов и исследований).

В то же время эксперты отмечают, что численность учащихся беларусских ПТО и ССО росла ещё до введения политики принудительной переориентации выпускников школ. Следовательно, часть динамики является «органической» и связана с запросами рынка труда и семей. Именно поэтому этот сектор оценивается как менее институционально разрушенный, чем сектор высшего образования, хотя политизация и административное использование учащихся сохраняются в силе.

В своих прогнозах на ближайшие 2-3 года беларусские эксперт (к)ы отмечают ускоренный рост числа учащихся ПТО за счёт ужесточения политики переориентации с вузов на учреждения ПТО и ССО, а не только естественного перетока абитуриентов. Это прямо связывает прогноз по ПТО с прогнозом по средней и высшей школе: перенаправление контингента — часть системного перераспределения потока абитуриентов сразу между тремя уровнями образования. Политизация ПТО и ССО (использование в электоральных кампаниях, обязательные идеологические структуры) при этом продолжит нарастать, но вряд ли достигнет интенсивности вузовского уровня из-за сохраняющейся экономической (а не идеологической) логики развития этого уровня образования.

Подводя итог, эксперты обеих стран отметили, что в ближайшие годы вероятнее всего, продолжится образовательная политика принудительной ориентации учеников школ на учреждения профессионального образования и, соответственно, сохранится рост численности студентов профессионального образования в обеих странах. Скорее всего, в России усилится государственное регулирование приёма, расширится кластер целевой подготовки (как за счёт увеличения доли поступающих на медицинские специальности, так и путём включения новых специальностей) и ужесточатся механизмы обязательного распределения (по срокам и условиям отработки). Напротив, в Беларуси, судя по набору в 2026 году, политика увеличения «целевиков» достигла своего потолка (отток абитуриентов из ряда специальностей медицинских учреждений тому свидетельство), что может стать основанием для пересмотра политики простого увеличения доли целевиков. При этом в долгосрочной перспективе СПО в РФ и ПТО и ССО в РБ останется наименее инфицированным идеологией и деформированным войной уровнем образования, поскольку его экономическая функция и логика развития ограничивает глубину и масштаб политико-идеологической интервенции. Но именно здесь наиболее вероятно усиление государственного контроля за определением карьерных и жизненных траекторий: не запрет на высшее образование напрямую, а создание административных и экономических стимулов как можно раньше перевести молодого человека из образования в дефицитный сектор занятости (в том числе ВПК).

4. Высшее образование: институциональная деградация, сегментация и деглобализация

Отвечая на вопрос о наиболее пострадавшем уровне образования эксперты обеих стран сходились во мнении, что речь должна идти о высшей школе. Высшее образование в наибольшей степени зависит от уровня институциональной автономии учреждений образования, интенсивности международных связей, исследовательской инфраструктуры и воспроизводства квалифицированного преподавательского корпуса — именно эти элементы особенно сильно пострадали от войны, санкций, изоляции и репрессий внутри стран.

В России численность студентов бакалавриата, специалитета и магистратуры в 2024 году была на 9,6% выше уровня 2021-го. Количество иностранных студентов увеличилось с 394 тыс. в 2022 году приблизительно до 425 тыс. в 2024-м, а их доля сохранилась на уровне 5,4%, что свидетельствует о количественном росте сектора высшего образования. Однако, по мнению российских экспертов, именно университет после 2022 года претерпел наиболее глубокую трансформацию своей институциональной среды.

Современное состояние российской высшей школы один из экспертов охарактеризовал как систему гибридной полумобилизации. С одной стороны, в ней сохраняются унаследованные от реформ 2000–2010-х годов управленческие инструменты — вертикаль управления, KPI, «эффективные контракты», проектное финансирование и конкуренция за государственные ресурсы. Однако, с другой, все эти инструменты всё меньше сориентированы на международную интеграцию и модернизацию и всё больше используются для формирования политической лояльности, технологического суверенитета и выполнения репрессивных, идеологических и мобилизационных целей и задач милитаризирующегося государства. В оценке доминирующих трендов мнения экспертов разделились. Один из экспертов считает, что основными тенденциями стали централизация управления, сокращение реальной автономии университетов, идеологизация образования, милитаризация части исследований и усиление зависимости вузов от государственного финансирования. При этом, с его точки зрения, система не стала полностью советской: идеологический контроль остаётся неравномерным, кампанийным и во многом внешним по отношению к академическим институтам. Другая экспертка выделила четыре процесса, которые в наибольшей степени повлияли на трансформацию высшей школы: 1) деевропеизация, 2) переход от косвенного к прямому госуправлению, 3) идеологическая перестройка содержания и 4) превращение репрессий в элемент управления вузами. Охарактеризуем кратко эти тенденции с учётом обеих экспертных оценок и позиций.

Процесс деевропеизации связан с выходом из Болонского процесса и провозглашением национального образовательного суверенитета. При этом, несмотря на отчасти обоснованную содержательную критику бакалаврской архитектуры высшего образования «4+2» (четырёхлетнего бакалавриата действительно недостаточно для некоторых инженерных и медицинских направлений, а российская магистратура нередко дублировала бакалавриат), оба решения имели подчёркнуто ре-активную и конъюнктурную политическую мотивацию. На основании указа Путина от 1 сентября 2023 года была провозглашена замена «болонской системы» трехуровневой национальной («суверенной») моделью: базовое, специализированное и профессиональное образование. В пилотном проекте на первом этапе приняли участие 6 университетов. В 2026 году пилот новой системы — базовое образование продолжительностью четыре-шесть лет, специализированное продолжительностью один-три года и аспирантура — был расширен до 17 университетов и продлён до 2029/30 учебного года. Одновременно была декларирована ориентация на международную интеграцию в направлении Китая, стран СНГ, БРИКС, Ближнего Востока и Африки. Однако, как отмечает один из российских экспертов, провозглашённый «поворот на Восток» не смог компенсировать утрату прежней сети международных контактов: Китай стал крупнейшим отдельным партнёром преимущественно вследствие обвала сотрудничества с Западом, но само это сотрудничество не дало сопоставимого роста альтернативных российско-китайских проектов. Одновременно усиливаются давление на преподавателей, самоцензура и риски сотрудничества с международными организациями, признанными «нежелательными». ОВД-Инфо фиксирует более 200 случаев давления на работников образования после 2022 года: снижение международной видимости российской науки заметно прежде всего за счет провала по участию в научных конференциях и проектах, в меньшей степени по публикациям. Таким образом, можно сказать, что в результате политики деевропеизации и «суверенизации» произошла и частичная деглобализация системы высшего образования РФ.

Второй процесс связан с переходом от косвенного к прямому государственному управлению и планированию. В феврале 2022 года российская система уже была централизованной, политически зависимой и основанной на менеджериальных механизмах, однако она ещё сохраняла некоторую степень автономии и была интегрирована в международные академические сети. После начала полномасштабной войны произошёл не полный институциональный разрыв, а изменение баланса внутри существовавшей модели: компоненты международной интеграции, селективной автономии и глобальной конкуренции ослабли, тогда как административный контроль, требования лояльности, политическое давление и зависимость от государственных приоритетов заметно усилились. Международные показатели и KPI формально сохраняются, но всё чаще становятся ритуализированными инструментами отчётности, поскольку условия для достижения глобальных результатов сокращаются. С 2026 года регулируется не только бюджетный, но и платный приём по десяткам направлений, включая экономику, менеджмент, юриспруденцию, психологию, журналистику, международные отношения и филологию. У этого решения есть рациональное основание: слабые вузы годами массово набирали студентов с низкими баллами на дешёвые программы. Но механизм одновременно позволяет государству административно перераспределять поток студентов из социальных и гуманитарных наук на технические специальности, признанные приоритетными для экономики и «технологического суверенитета».

Третий процесс связан с идеологической перестройкой содержания. При этом если в 2022 году многие изменения носили экстренный и реактивный характер, то к 2023–2026 годам они начали институционализироваться. Были введены обязательные курсы «Основы российской государственности» и расширенные курсы истории России; университеты включились в проекты поддержки фронта, подготовку военных специалистов, работу с ветеранами и организациями на оккупированных территориях. Тем не менее, идеологизация в РФ по-прежнему остаётся неравномерной: она осуществляется через типовые программы, административные распоряжения и показательные кампании, но ещё не опирается на устойчивую систему специализированных кафедр и профессионально признанную доктрину. Обязательные «Основы российской государственности» и обновлённые курсы истории вводят нормативное отношение к государству, войне, Украине и Западу. Особенно сильно это затрагивает HASS-блок (политологию, социологию, право, международные отношения, современную историю, философию, гендерные исследования и исследования прав человека и пр.). Здесь происходит не просто запрещение определённых тезисов, но изменение самого поля допустимых вопросов. По наблюдениям экспертов, столичные и наиболее ресурсные учреждения, зависимые от федеральных программ и специальных проектов, часто демонстрируют более высокую лояльность власти и большую включённость в выполнение идеологических и военно-политических задач. Наоборот, региональные вузы сохраняют больше пространства для манёвра и чаще практикуют имитацию деятельности, пассивно уклоняясь от навязанной милитаристской и идеологической повестки. Это ещё одна из причин, в силу которой один из экспертов диагностицирует утверждение модели гибридной полумобилизации.

Четвёртый процесс связан с превращением репрессий в элемент университетского управления. ОВД-Инфо и «Гроза» зафиксировали за 2022–2024 годы не менее 131 случая внесудебного давления в вузах и колледжах, включая 70 отчислений студентов и 32 увольнения преподавателей. Известно более ста преследований студентов и десятки преследований преподавателей по статье о «дискредитации армии»; не менее 71 преподавателя и учёного получили статус «иностранного агента». Главный эффект репрессий состоит в создании общей непредсказуемости: преподаватель исключает тему до получения прямого запрета, студент ограничивает высказывания до появления жалобы, администрация воспринимает независимое студенческое объединение как потенциальную угрозу (см. подробнее Fingers crossed behind the back: tactics of hidden resistance in Russian wartime academia).

При всех сходствах общих тенденций (милитаризации, индоктринации и усиления репрессий) беларусская высшая школа имеет свои особенности. Беларусь присоединилась к Болонскому процессу (2015) гораздо позднее РФ (2005) и потому во многом её участие в Болонском процессе оставалось формальным, не сопровождалось расширением институциональной автономии и соблюдением принципа академических свобод. Двигаясь в фарватере РФ по вопросу выхода из Болонского процесса, беларусская бюрократия действует, скорее, по инерции, чем проактивно и, судя по реализованным за 4 года изменениям, не в состоянии проводить столь же масштабную перестройку системы высшего образования как в РФ. Кроме того, система уже ослаблена и деформирована последствиями репрессий после протестов 2020 года: политически мотивированными увольнениями, сокращением преподавательского корпуса, снижением доли кадров с научными степенями и уменьшением университетского контингента. Беларусские эксперт (к)ы также констатируют сокращение числа вузов, падение коэффициента приёма и существенное падение охвата высшим образованием населения в целом (с 98% в 2011 году до 70% в 2025 г.). Если в российских вузах расширяется поле (по специальностям) и увеличивается доля «платников», то в Беларуси отмечается противоположный процесс: снижение численности студентов (по демографическим причинам и в силу проведения политики переориентации выпускников школ в ПТО и ССО) и запрос властей на ужесточение госконтроля в образовании сжимает сектор платных услуг и увеличивает долю бюджетных мест.

Беларусские эксперты прогнозируют, что в ближайшие 2–3 года означенные отдельные тренды будут синхронизироваться и вызывать кумулятивные эффекты, которые негативно скажутся не только на высшем образовании, но и на двух других уровнях образования, тем самым способствуя росту дисфункциональности всей системы образования в целом. Административное изъятие абитуриентов в ПТО и ССО ускоряет падение коэффициента приёма сверх его прежнего темпа; усиливающийся отток наиболее квалифицированной части профессорско-преподавательского состава совпадает с разрушением внутреннего конвейера их замещения через аспирантуру и докторантуру; компенсаторный рост числа иностранных студентов держится на структурно хрупком, зависящем от внешней политики канале; а на горизонте 3–5 лет к этому добавляется демографическая волна снижения базы абитуриентов — та же волна, что изменит нагрузку в школе.

Одна из эксперток считает, что наиболее вероятным кумулятивным эффектом всех вышеозначенных процессов для высшей школы станет её приближение к точке бифуркации. Высшее образование Беларуси обычно рассматривается как единый сектор, который в среднем сокращается: падает коэффициент приёма, падает численность ППС, растёт доля иностранцев. Но возможно, это уже не единый сектор с одной усреднённой траекторией, а два расходящихся сегмента внутри одной системы: маленький элитный сегмент — оборонные и стратегические специальности вроде анонсированного «беларусского Гарварда», который получает целевое, растущее финансирование и политическую поддержку и движется вверх, а не вниз; и массовый сегмент (обычные вузы, гуманитарные и большинство технических специальностей), который продолжит сжиматься по всем параметрам (падение ППС, падение коэффициента приёма, отток кадров). Если это предположение верно, усреднённые общестрановые цифры (например, общая численность ППС по всем вузам) станут обманчивым показателем, который «размазывает» реальную картину, тогда как на самом деле одна часть сектора растёт, а другая проваливается.

В результате этих эффектов три уровня образования сформируют единый механизм перераспределения: то, что теряет вуз в коэффициенте приёма, отчасти забирает административно усиленный поток в ПТО; то, что теряет школа в кадровом ресурсе, компенсируется формализацией мандата или внешним (российским) замещением; а демографическая волна, которая через несколько лет пройдёт через школу затем прокатится по потенциальным абитуриентам в вузы. То, что теряет вуз в коэффициенте приёма и в кадрах подпитывается разрушающимся конвейером аспирантуры и докторантуры. То есть у системы одновременно сжимается и внешний приток (абитуриенты), и внутренний приток нового научного поколения. Это делает трансформацию вуза (элитный оборонный сегмент против сжимающегося массового) элементом изменения всей системы по логике избирательной поддержки политически и военно-промышленно значимых направлений на фоне общего сжатия остального сектора высшего образования.

Таким образом, общая для двух стран тенденция — это превращение университета в элемент милитаризующейся государственной машины со всё более изощрёнными формами надзора, наказания и контроля за выполнением спускаемых сверху директив. Страновые различия заключаются в ресурсах и темпах индоктринации, милитаризации и деградации: если в России ещё сохраняется тенденция роста абитуриентов и реализация целей государства возможна благодаря перераспределению потоков финансирования, то в Беларуси в силу многолетнего снижения численности абитуриентов, острого дефицита финансовых ресурсов, оттока квалифицированных кадров и политики приоритизации профессионального образования гораздо быстрее обеспечат обескровливание и институциональное сжатие сегмента высшего образования.

5. Международная мобильность и «поворот на Восток»

Для России разрыв с Болонским процессом наложился на санкции, академический бойкот, риски взаимодействия с «нежелательными» организациями и, фактически, военное противостояние «коллективному Западу». Европейское и североамериканское направление перестали быть приоритетным направлением академической миграции по ряду внешних и внутренних причин: даже там, где формальных запретов нет, выросли визовые, финансовые и административные барьеры.

Попытка компенсировать этот разрыв через «восточное направление» (Китай, Индию, СНГ, БРИКС, Ближний Восток и Африку), по мнению российских эксперто (к)в, едва ли возможно. Рост иностранного контингента означает прежде всего импорт студентов, а не восстановление взаимной мобильности и совместного производства знания.

Беларусь, в отличие от РФ, по-прежнему сохраняет двухвекторную географию академической мобильности: «на запад» и «на восток» одновременно. По данным за июль 2026 года, Россия является самым массовым (более 53% от численности всех беларусских студентов, обучающихся за рубежом) и наиболее доступным направлением благодаря языку и государственным квотам беларус (к)ам на бюджетные места в российских вузах. Однако, в отличие от РФ, где на фоне ограничений въезда в европейские страны, заметно возрос интерес российской молодежи к азиатскому направлению (в частности к вузам Китая, где сейчас насчитывается около 23 000 российских учащихся), в Беларуси по-прежнему велика доля обучающихся в европейских странах (прежде всего, в Польше, Литве, Чехии и Германии) и сохраняется устойчивый интерес к «западному вектору» академической миграции.

6. Стратегии сохранения профессии и роль академической диаспоры

Финальная часть дискуссии была посвящена вопросу о том, какие поведенческие стратегии предпочтительны для преподавателей и студентов внутри Беларуси и России, а также в чём состоит миссия академических диаспор.

Одна из озвученных стратегий опиралась на принцип «оставаться в профессии как можно дольше»: сохранение компетентных преподавателей в профессии позволяет поддерживать профессиональный уровень и резистентность к индоктринации, что весьма существенно для будущего оздоровления высшей школы. Очевидно, что без «агентов перемен» внутри системы её трансформация невозможна.

Представители другой позиции подчёркивали моральную неоднозначность такого совета, поскольку работа внутри авторитарной системы повышает устойчивость репрессивной и милитаризующейся системы образования. Понятно и то, что внешние эксперты, находящиеся в безопасности, не должны превращать собственные представления о правильном поведении в инструкцию для тех, кто несёт реальные риски своей жизни и здоровью внутри страны. Именно поэтому эксперт (к)ам более корректным представляется вопрос о том, чем можно помочь человеку, который сам делает свой непростой выбор: оставаться, уходить или создавать альтернативную профессиональную среду в РБ и РФ.

Для России обсуждались возможности поддержки и защиты локальных «безопасных пространств» — кафедр, школ, небольших групп и неформальных сообществ, где руководитель способен минимизировать идеологическое давление, надзор и контроль со стороны государства. Международные контакты, удалённое обучение и посреднические связи могут поддерживать такие пространства.

В Беларуси масштабирование подобных практик значительно сложнее из-за более тщательного контроля и более высоких рисков уголовного преследования даже за аполитичное онлайн-взаимодействие. Здесь доступ строится исключительно на личном доверии, а поэтому круг участников часто остаётся очень узким и не институциональным. Однако даже «партизанские», небольшие образовательные курсы и профессиональные группы имеют высокую ценность, так как они дают учителям и исследователям возможность находиться в среде нормальной профессиональной коммуникации и снижают ощущение полной изоляции и безнадёги.

В этих условиях эксперт (к)ы полагают, что основная функция академической диаспоры заключается в поддержке и развитии инфраструктуры свободного знания и коммуникации. Это могут быть сетевые курсы, дистанционное наставничество, исследовательские группы, архивы, программы академической мобильности и институции, сохраняющие дисциплины и профессиональные стандарты, которые внутри стран вытесняются или становятся рискованными. В случае политического «окна возможностей» такая инфраструктура может обеспечить кадры, сохранить институциональную память и инициировать проекты реформ в тесном и доброжелательном сотрудничестве с профессионалами, сохранившимися внутри страны.

8. Консенсус, разногласия и открытые вопросы

Относительный консенсус сформировался по диагностике ключевых тенденций. Во-первых, все эксперты констатировали, что после 2022 года идеологизация и военно-патриотическая мобилизация образования усилились и приобрела новый качественный (институциональный) характер. Во-вторых, эксперты обеих стран признали, что высшее образование пострадало институционально сильнее других уровней из-за сочетания нескольких негативных факторов: репрессий, утраты автономии, международной изоляции, оттока кадров, секъюретизации и милитаризации. В-третьих, эксперты согласны в том, что развитие профессионального образования имеет реальные экономические основания и более органическую структуру мотиваций, поэтому его рост нельзя объяснить только политическим принуждением, хотя в условиях российской военной экономики эта функция всё теснее обслуживает интересы милитаризующегося государства. Наконец, в-четвёртых, наличие идеологической и милитаристской инфраструктуры не тождественно успешности её функционирования: разрыв между нормативами, «мёртвыми» или «спящими» институтами и реальной практикой в аудиториях сохраняется.

В то же время по ряду вопросов экспертные мнения разделились. Одним из них стал вопрос о масштабах и глубине беларусской индоктринации и милитаризации. Часть экспертов сделала акцент на военно-полевых сборах, клубах и административном контроле как признаках далеко зашедшей трансформации сознания и поведения всех участников образовательного процесса. Другие настаивали, что без данных социологических исследований нельзя делать поспешные выводы о том, что эти практики глубоко усвоены учащимися, родителями и педагогами и доминируют в структуре их мотивации.

Второе расхождение в экспертных мнениях касалось профессионального сектора образования. Одни эксперты акцентировали внимание на главенствующем принципе рыночной рациональности, которая повышает резистентность этого сектора к его индоктринации и милитаризации, другие — на его наибольшей включённости в военную экономику, в прямую и скрытую мобилизацию граждан на нужды агрессивной войны против Украины.

Третье расхождение в экспертных мнениях было связано с видением оптимальной стратегии поведения внутри образовательной системы РБ и РФ. Для одних экспертов руководство принципом «оставаться в профессии как можно дольше» стало приоритетным как единственная возможность сохранить кадровый потенциал образования и науки для будущих демократических перемен. Другие эксперты, напротив, видели в этом угрозу усиления и усовершенствования ныне существующей системы.

Открытыми остались вопросы о характере восприятии военно-патриотической повестки представителями академических сообществ, о масштабе непосредственной связи профессионального образования с оборонными отраслями, о глубине академической интеграции с китайским образованием и наукой, о возможном формировании в Беларуси привилегированного стратегического сегмента высшей школы и о безопасных способах масштабирования контактов между диаспорой и представителями академического сообщества внутри стран.

1. Введённый Альтюссером концепт интерпелляции подразумевает настолько высокую степень самоцензуры, самоуправления и внутреннего контроля индивидов в соответствии с заданными идеологическими или партийными установками, что индивид превентивно откликается на потенциально возможный «оклик» власти и заставляет окружающих воспринимать себя и других в качестве лояльных агентов власти, перманентно требуя от себя и других «присяги на верность».↩︎