Вебинар продолжает серию экспертных обсуждений, посвященных анализу авторитарных режимов, состояния экономик и обществ в Беларуси и России, российскому влиянию на Беларусь и постсоветские страны региона. Аналитический синопсис экспертной дискуссии (30 июня 2026 года). Подготовлено на основе тезисов и стенограммы экспертной дискуссии. Документ составлен с соблюдением правил Chatham House: содержание дискуссии обобщено, отдельные высказывания не атрибутируются авторам поименно.

Краткое описание дискуссии

Онлайн-семинар «Смертономика» РФ и её воздействие на экономику РБ и стран региона» состоялся 30 июня 2026 года в формате модерируемой экспертной дискуссии. Мероприятие организовано и проведено Институтом развития социального рынка для Беларуси и Восточной Европы (IDSMBEE). Вебинар продолжает серию экспертных обсуждений, посвященных анализу авторитарных режимов, состояния экономик и обществ в Беларуси и России, российскому влиянию на Беларусь и постсоветские страны региона, а также перспективам, возможностям и ограничениям демократических изменений в Беларуси, России и постсоветских странах.

В обсуждении приняли участие беларусские и российские эксперт (ы)ки в сфере экономики. В соответствии со строгой версией правил Chatham House их имена, институциональные принадлежности и отдельные высказывания в данном документе не указываются. Содержание дискуссии представлено в виде аналитического обобщения выступлений эксперто (в)к по ключевым тематическим вопросам.

Цель дискуссии состояла в комплексном анализе трансформации экономик Беларуси и России после 2022 года: оценке последствий адаптации к войне и санкциям, масштабов и динамики развития военно-промышленного сектора, вызовов и рисков, появившихся вследствие формирующейся модели «военного капитализма» в РФ. В центре внимания — изменения внешнеторговых связей, структуры экспорта и импорта в условиях санкций, экономический вес ВПК и тенденции милитаризации экономики, глубина и зависимость беларусской экономики от российской, сравнительный анализ экономических зависимостей Беларуси и других постсоветских государств от России. Эксперты дали оценку экономических настроений граждан РФ и РБ за истекшие 4 года, выявили кратко-, средне- и долгосрочные тенденции, а также вскрыли экономическую подоплёку проблематизации ранее сложившегося социального контракта.

Резюме

Дискуссия показала, что беларусская и российская экономики после 2022 года милитаризуются, но по-разному. К 2026 голду в России сформировалась «двухскоростная экономика»: расширенный и динамично развивающийся военный сектор — от собственно оборонных предприятий до отраслей, обслуживающих войну, — определяет прирост выпуска и спроса, поглощает труд, капитал и бюджетные ресурсы, тогда как гражданские сферы стагнируют либо сокращаются. Модель «военного капитализма» в РФ уже институционализирована и, по оценкам участников, сохранится как минимум несколько лет даже после прекращения активной фазы войны, поскольку понадобятся пополнение арсеналов и поддержание занятости в зависимых от оборонного заказа регионах. Именно поэтому наиболее вероятен не резкий спад в экономике, но постепенное и длительное снижение темпов развития экономики, технологическое отставание, снижение долгосрочного потенциала экономики, повышенная уязвимость к внешним угрозам и факторам воздействия, рост тревожных настроений у граждан, недоверия и скепсиса у внешних и внутренних экономических агентов.

В отличие от российской экономика Беларуси милитаризована значительно меньше и не является ни «двухскоростной», ни тем более «военно-капиталистической». Вклад ВПК в ВВП остаётся небольшим и не перераспределяет ресурсы в масштабах, сопоставимых с Россией. Однако её ключевой уязвимостью является «многоканальная интеграционная зависимость»: от российского рынка, дешёвых энергоресурсов, связанных производственных цепочек, логистики, бюджетных трансфертов, кредитных отсрочек, финансовой и платёжной инфраструктуры РФ. Такая зависимость усиливает риски заражения беларусской экономики российским «военным капитализмом», но не делает их неотвратимыми: высокая доля частного сектора экономики всё ещё делает её относительно резистентной к российской милитаризации и сохраняет шанс на европейскую интеграцию и ревитализацию. Экономическая диверсификация технически возможна, однако потребует смены политического курса, внешней поддержки и значительных переходных затрат. Китай для Беларуси предоставляет альтернативный канал торговли, приобретения инноваций и технологий, но не полноценную замену России и/или ЕС и одновременно создаёт новую долгосрочную технологическую зависимость.

Основные выводы

  1. В России действует не просто большой ВПК, а система военного перераспределения ресурсов, характерная для модели «военного капитализма». Даже при однозначной доле военных расходов вклад военного сектора в изменение ВВП непропорционально велик, так как именно он формирует динамику выпуска, занятости, кредитования и бюджетного спроса.
  2. В России военная рента заменила нефтяную как внутренний механизм спроса, но не как источник дохода. Нефтегазовая рента поступала извне. Нынешние военные расходы финансируются из сужающихся внутренних и сырьевых ресурсов и одновременно уничтожают часть произведённого продукта. Это ускоряет вытеснение гражданских инвестиций и перенос издержек на население и банки.
  3. Быстрая конверсия российского ВПК маловероятна. Военная занятость сконцентрирована в отдельных регионах, технологии и закупочные процедуры плохо приспособлены к гражданским рынкам, а государственные исполнители редко создают устойчивые гражданские инновации. Сокращение военного спроса станет структурным шоком и потому маловероятно даже после прекращения войны.
  4. Беларусская экономика не милитаризирована по российскому образцу. Прямое военное производство оценивается менее чем в 1% ВВП, а его межотраслевые эффекты ограничены. Выигрыш получают отдельные предприятия, встроенные в российские цепочки, но системообразующей «военной экономики» по модели «военного капитализма» в Беларуси пока нет.
  5. Главная угроза беларусской экономике заключается в «многоканальной интеграционной зависимости». Торговая, энергетическая, производственная, логистическая, бюджетная и финансовая связи усиливают друг друга. Опасность состоит не в величине долга, а в наличии у России множества рычагов воздействия, каждый из которых способен вызвать шок для беларуской экономики.
  6. Китайская переориентация Беларуси одновременно диверсифицирует и закрепляет зависимость. Для Беларуси прямые связи с Китаем уменьшают доминирование РФ во внешнеэкономических связях и монополию России на отдельные поставки товаров и услуг. Однако, для обеих экономик переход на китайскую продукцию и оборудование создаёт долгосрочную технологическую зависимость, которую впоследствии будет трудно изменить.
  7. Экономические трудности сами по себе не остановят войну. Ухудшение благосостояния россиян изменяют социальный контракт и усиливают роль принуждения, но прямо не влияют на внешнеполитическое поведение режима как минимум в краткосрочной перспективе. Экономическое давление, скорее, повышает социальные и возможные политические риски для системы в средне- и долгосрочной перспективе.
  8. Зависимость Беларуси обратима, но окно возможностей для быстрой перестройки экономики сужается. География, сохранившийся частный сектор и потенциальный доступ к рынку ЕС создают основу для иной модели экономики в Беларуси. Однако интенсивная дальнейшая интеграция энергетических, производственных, банковских и финансовых секторов экономики с РФ существенно увеличивает издержки и длительность возможного разворота.

I. Милитаризация экономик России и Беларуси — угроза или реальность?

Первый раунд дискуссии был задан вопросом о степени и масштабах милитаризации экономик двух стран: в ходе обсуждения эксперты проясняли характер отношений между военным и гражданским секторами экономики в РФ и РБ.

1. Россия: двухскоростная экономика и симптомы «военного капитализма»

По мнению одной из российских эксперто (в)к, траектория развития российской экономики в период с февраля 2022 года по настоящее время распадается на три ярко выраженные фазы: 1) спад, связанный с санкциями, введенными против России за военное вторжение в Украину; 2) адаптация к новым условиям, которая сопровождалась масштабным бюджетным импульсом и последовавший за ней восстановительный рост (спад на 1,2% в 2022 году сменился ростом около 4% в 2023–2024 годах) и 3) торможение: уже к 2025 году рост сжался до уровня, близкого к стагнации (рост в пределах 1%, сопровождается спадом инвестиций и реально-располагаемых доходов), которая впервые была официально признана Минэкономразвития как базовый сценарий.

В результате стали очевидны 4 ключевые особенности российской экономики, которые имеют характер кратко- и среднесрочных тенденций:

  1. В России сформировалась двухскоростная экономика: обрабатывающая промышленность, связанная с «оборонзаказом», растет, тогда как гражданские сектора в обработке, а также добыча — стагнируют или сжимаются. Соответственно, ресурсы внутри экономики (финансовые, трудовые, политический капитал) перераспределяются в пользу ВПК.

  2. Замещение нефтяной ренты военной: милитаризация и протекционизм, диктуемые Кремлем, выступают главными драйверами спроса в экономике, а «военная рента», по сути, выполняет для некоторых бизнесов и категорий граждан ту же функцию, что нефтегазовые сверхдоходы в 2000-е. При этом существенное отличие состоит в том, что если в 2000-е сырьевые сверхдоходы поступали в экономику извне и перераспределялись во многом через бюджет, попутно создавая потребительский и инвестиционный спрос, то сейчас государство финансирует войну из все той же сырьевой ренты, только заметно сократившейся, а расходы идут на производство уничтожаемых на полях Украины танков, дронов и снарядов, а также на контрактные и «гробовые» выплаты для военнослужащих. Потребительский спрос ограничен инфляцией, а частный инвестиционный спрос вытесняется бюджетными расходами.

  3. Фискальная эрозия: Госдума меньше чем за два года разрешила правительству увеличить госдолг и править бюджет без её участия. В результате, по итогам пяти месяцев дыра в казне достигла 6,0 трлн. руб., или 2,6% ВВП, что вдвое выше уровня того же периода прошлого года и в 1,6 раза больше годового ​плана, который заложен в размере ​3,8 трлн. руб., или 1,6% ‌ВВП. Дополнительная потребность в военных тратах оценивается минимум в 2 трлн. руб. в 2026 г.

  4. Финансовая репрессия: Скупка ОФЗ госбанками, высокая ставка, давление на сбережения (см. законопроект о переводе средств «молчунов» в новый фонд под управлением ВЭБ и ВТБ), рост налогов и разных неналоговых сборов, пеней, штрафов стали теми инструментами, которые перенесли издержки войны на население и банковский сектор.

По официальным данным, в Бюджете на 2026 год на статью расходов «Национальная оборона» заложено 12,93 трлн. руб. (29,3% от всех расходов), на статью расходов «Национальная безопасность» — 3,91 трлн. руб. (8,9%). В целом расходы на силовиков составляют ок. 40% от всех трат федерального бюджета. Учитывая, что в части военных расходов Минфин имеет право править сводную бюджетную роспись без прохождения парламентских процедур, эта доля может быть увеличена в любое время «согласно требованиям ситуации».

Налицо тенденция роста расходов в сравнении с предыдущим годом. Уже в 1 квартале 2026 года было потрачено 12,9 трлн. рублей, что на 1,9 трлн. (+17%) больше, чем в прошлом году. наибольший рост произошел в части государственных закупок — 1,2 трлн. руб. (+38%). При этом 1,5 трлн. рублей (82%) из роста расходов не детализированы — они приходятся на засекреченные статьи бюджета, которые выросли на 45%. Таким образом, исполнение по секретным статьям достигло 42% от годового плана уже по итогам первого квартала. Значительная часть из этих расходов — по статьям «национальная оборона» и «национальная безопасность». Расходы на открытые статьи при этом выросли всего на 4% или 338 млрд. руб. При этом, наибольшую долю прироста по ним (75%) занимает открытая часть расходов на национальную оборону, выросшая на 257 млрд. руб. (+33%).

Занятость в ОПК ещё в 2024 году составляла около 3,5–4,5 млн человек и до 20% рабочих мест в обрабатывающем секторе (оценка). В настоящий момент готовится госпрограмма вооружений на 2026–2035 годы с увеличением выпуска и финансирования (данные СБУ — примерно 10 трлн. руб. в год только на закупки вооружений и ВТ). Таким образом контур «военного сектора экономики» институционализируется далеко за горизонт войны.

На этом основании российские эксперт (ки)ы делают следующие выводы, отвечая на вопрос об угрозе появления «военного капитализма» в России:

  1. Для России «военный капитализм» — это не гипотеза и не угроза, а уже работающая модель: бюджетные военные заказы — главный драйвер внутреннего спроса. Таким образом, риск не в появлении военного капитализма, а в его необратимости: сложившаяся структура занятости, региональные экономики (пример — Курганская область вокруг «Курганмашзавода») и интересы ОПК создают коалицию предприятий и целых областей, экономически заинтересованных в сохранении военных расходов после войны. Формируется структурно-политическая ловушка: свернуть военную ренту будет так же трудно, как раньше было трудно слезть с нефтяной иглы.

  2. Снижение внешних угроз теоретически позволит постепенно вернуть оборонные траты на безопасные для экономики уровни, однако делать это придётся постепенно: например, с текущих почти 8% ВВП до целевых 5% с темпом 0,5–1% ВВП ежегодно. Растянутость во времени необходима, поскольку одномоментное изъятие спроса на сотни миллиардов рублей станет шоком для военных предприятий.

  3. Любое перераспределение спроса должно сопровождаться активными мерами по стимулированию рынка труда, поскольку занятость в ОПК нелинейна: оборонная занятость сконцентрирована в отдельных регионах или даже моногородах. То есть любое изменение гособоронзаказа по номенклатуре автоматически становится вопросом занятости в отдельных регионах. Восполнить нехватку трудовых ресурсов в одном регионе можно работниками из другого. Однако в России традиционно низкая трудовая мобильность, да и в целом дефицит «рабочих рук».

  4. У Кремля сохраняются и другие весомые причины отложить возвращение на гражданский рынок труда ветеранов, многие из которых привыкли к насилию. Контрактники, как правило, обладают специфическим набором навыков, который мало востребован в гражданской экономике. Оплачивать боевые навыки героев, то есть платить им высокие зарплаты и переобучать, гражданские предприятия могут только в ущерб рентабельности или с помощью субсидий государства, которые сокращаются из-за снижения доходов бюджета. Кроме того, даже после окончания войны часть угроз сохранится. Видоизмененная граница с Украиной потребует больше личного состава для ее охраны.

В целом, война превратила дефицит рабочих рук в системную проблему. Текущий уровень безработицы — 2,1%. Решить ее лишь остановкой военных действий, видимо, уже невозможно — погибших не вернуть. Выход на средне-исторический уровень безработицы в 4%, по-видимому, невозможен без долговременного торможения экономики, сопровождающегося увольнениями, либо увеличения завоза иностранной рабочей силы.

Именно поэтому низкая безработица — это не благо, а шок, причём многоуровневый в силу накладывающихся друг на друга четырёх процессов:

  1. Демографический спад. Ещё до 2014 года демографы прогнозировали, что в 2014–2025 годы экономически активное население России может сократиться на 6–7 млн человек, а к 2050 году — на четверть, то есть на 23 млн. человек. Это следствие провала рождаемости 1990-х: люди, не родившиеся в 1992–2002 годах, не вышли на рынок труда в 2012–2022-м. Между декабрем 2021 и декабрем 2022 года число работающих в возрасте 25–29 лет сократилось более чем на 720 тысяч человек. Это когорта рожденных в 1993–1997 годах — самый провальный демографический период. Даже без войны они выходили бы на рынок труда в меньшем количестве. В результате к моменту начала войны медианный возраст населения вырос с 32,2 лет в 1990 году до 40,3 в 2025-м. Суммарный коэффициент рождаемости ещё в 2024 году составлял 1,41 ребенка на женщину, что ниже уровня воспроизводства с коэффициентом в 2,1. Убыль численности населения среди мужчин с 2022 по 2024 год составила 0,68% — вдвое выше, чем среди женщин (0,47%). Из приведённых данных следует, что безработица в России снижалась бы в любом случае — просто потому что рабочая сила структурно сжимается за счет малых когорт. Война же радикально ускорила и сместила по составу тенденцию сокращения рабочей силы: с рынка уходят не просто люди, а прежде всего трудоспособные мужчины 20-45 лет.

  2. Сбой в возмещении дефицита кадров трудовой миграцией. За постсоветский период (1992–2023 годы) в России естественная убыль составила 16,8 млн. человек, но благодаря миграционному приросту в 12,3 млн. человек удалось компенсировать 73,6% убыли. Сейчас этот механизм дает сбой: если до пандемии в России было около 4,5 млн. легальных трудовых мигрантов, то сейчас — 3–3,5 млн. Иными словами: если в 1990-е экономику спасла миграция, то сейчас этого инструмента фактически нет и, скорее всего, не будет, поскольку Центральная Азия уходит на другие рынки. К 2022 году безработица упёрлась в естественный пол около 4,5–5%: дальше без роста производительности она уже не снижалась. Война стала тем шоком, который пробил этот пол и существенно усугубил ситуацию.

  3. Негативные политэкономические эффекты военных изъятий. Рекрутинг граждан на войну функционирует как нерыночный механизм «расчистки рынка труда»: люди изымаются с рынка труда не потому что экономика выросла, а потому что государство предложило контракт там, где других вариантов не было. В этом плане рекордные данные по занятости в 2025 году — это в значительной части некрологический показатель. Исчезновение структурной безработицы в депрессивных регионах — Тыве, Бурятии, Забайкалье — снимает источник социального недовольства именно там, где потенциальный социальный взрыв мог быть вероятнее и сильнее всего. Рекорд занятости — это цена политической лояльности (молчания) периферии.

  4. Отложенный эффект второй демографической ямы. «Число рождений с каждым годом будет снижаться на 3–5%, а медленный рост может начаться ориентировочно лишь после 2029–2030 годов», считает демограф Салават Абылкаликов. При этом для стабилизации даже на критически низком уровне коэффициент суммарной рождаемости должен вырасти с нынешних 1,4 до 1,7–1,8. Однако, без беспрецедентных затрат на семейную политику и в условиях общей нестабильности это практически невозможно. Дети, не родившиеся в 2022–2030 годах из-за гибели и отсутствия отцов, не выйдут на рынок труда в 2042–2050-м. Таким образом, Россия накапливает вторую демографическую яму поверх первой (вследствие провала рождаемости в 1990-е). К 2040-м экономика столкнется с нехваткой рабочей силы с двух сторон одновременно: стареющее население будет давить на пенсионную систему снизу, а малые входящие когорты не смогут компенсировать выбывающих сверху.

Подводя итог, экспертка отметила, что обозначенная выше структурная деформация и деградация продолжатся даже при благоприятном сценарии: сокращение военного сектора экономики не предвидится, а гражданский сектор не сможет восстановиться. При этом каждый год в таком режиме экономического развития — это вычет из её долгосрочного потенциала, а главная неопределенность вызвана не факторами, обеспечивающими внутреннюю устойчивость, но внешними переменными (цена нефти, жесткость санкций), которые Москва не контролирует.

Участники дискуссии в целом согласились, что краткий восстановительный цикл 2023–2024 годов, поддержанный бюджетным импульсом и кредитной экспансией, исчерпан. На первый план вышли долгосрочные ограничения по трём факторам производства: технологиям, капиталу и труду:

Соответственно, замедление рассматривается эксперт (к)ами не как обычная фаза цикла, а как проявление тенденции ухудшающегося потенциала роста.

Понятие «двухскоростная экономика» описывает разрыв между военной и гражданской сферами. При этом военный сектор может пониматься в узком (строгом) и расширенном смысле. В узком смысле — это производство боеприпасов, военной техники и проч. Расширенный военный сектор включает не только вооружения и боеприпасы, но также текстиль, обувь, транспорт, ремонт, логистику и другие производства, необходимые для поддержания войны и обслуживания её инфраструктуры. Доля расширенного военного сектора в ВВП, будучи значительно больше доли военного спектра в строгом смысле, тем не менее, не превышает 10%, что кажется некритичным (особенно при сравнении с аналогичными расходами стран во время 2-й мировой войны). Однако, в данном случае более существенную роль играет не количественный, а качественный характер доминирования военного сектора: относительно небольшая часть экономики тем не менее определяет текущую динамику экономического развития, поскольку базовые услуги и повседневное производство меняются очень медленно. В этом смысле сравнение с гораздо более высокой долей военных расходов США во время Второй мировой войны (40-44% от ВВП на пике Второй мировой войны в 1944–1945гг.) участники сочли методологически слабым в силу имеющихся институциональных различий, источников финансирования и возможностей осуществлять трансфер военных разработок в гражданский сектор.

Исторические примеры успешного трансфера «военки» в «гражданку» (например, такой замечательный американский проект, как Аполло, благодаря которому сформировалась индустрия выпуска интегральных микросхем, чипов и т. д.) связаны не с объёмом инвестиций, а с моделью их освоения: успех имел место тогда, когда разработки выполнялись частными университетами и независимыми организациями, тогда как их освоение государственными структурами США были преимущественно неудачными. Российская система оборонного заказа вся является государственной, она сверхцентрализована и ориентирована на количественный выпуск, крайне медленно адаптируется к быстрому технологическому обновлению и только в узких секторах (например, в сфере беспилотных систем, которые крайне трудно если вообще возможно трансформировать в гражданский сектор). Поэтому широко используемый в официальных российских масс-медиа аргумент о потенциале военного сектора экономики в качестве локомотива гражданского сектора экономики у эксперто (к)в вызывает большие сомнения.

Таким образом, военный сектор экономики оказывает на экономическое развитие РФ преимущественно негативный характер и, как отмечалось выше, с каждым годом увеличивает вычет из её долгосрочного потенциала. При этом «слезть с военной иглы без экономического коллапса», по мнению российских эксперто (к)в, «можно лишь при жестком выполнении сразу пяти условий».

Во-первых, при реальном, а не декларируемом исчезновении внешних угроз.

Во-вторых, при условии проведения массовой демобилизации контрактников с их принудительным переучиванием и встраиванием в гражданскую экономику регионов.

В-третьих, в случае хотя бы частичного снятия санкций для доступа к критически важным технологиям и компонентам.

В-четвёртых, при осуществлении революции в оборонзакупках — если вместо бессмысленного «освоения бюджета» будет введены жёсткие ключевые показатели эффективности, включая реальную стоимость военного эффекта и конверсионный потенциал.

Наконец, в-пятых, если будет сделана ставка на «народный ВПК» — экосистему малого и среднего бизнеса, способного кратно удешевить производство через модульность и массовость. По мнению одной из российских эксперток, без выполнения этого комплекса условий попытка сократить военные расходы обернется либо очередным шоком, либо фикцией в отчетах.

На этом основании эксперт (ки)ы прогнозируют инерционный сценарий экономического развития на ближайшие пять–семь лет: даже после прекращения войны военный спрос в России сохранится в силу необходимости пополнения арсеналов, развития новой программы вооружений, обновления инфраструктуры и заинтересованности регионов и предприятий, зависящих от оборонного заказа. При этом ни один из участников дискуссии не прогнозирует скорого экономического коллапса. В качестве базового сценария эксперт (ки)ы рассматривают стагнацию, «гниение» и снижение качества жизни, а не повторение резкого обвала как это было в 1990-е годы. Наиболее вероятным проявлением серьёзного ухудшения экономической ситуации, по мнению одного из российских экспертов, является финансовый кризис: в этой связи имеет смысл следить, прежде всего, за качеством кредитных портфелей крупных банков.

2. Беларусь: «зависимая стабильность» без военного капитализма

Беларусские эксперты считают, что в случае с Беларусью нельзя вести речь ни о «двухскоростной экономике», ни тем более о «военном капитализме». Даже с учётом того, что открытые данные неполны (полные данные засекречены), вклад ВПК в ВВП количественно и качественно недостаточен, чтобы говорить о перераспределении труда и капитала по российской модели. В целом за период с 2021 по 2025 год доля военных расходов в общих государственных расходах Беларуси увеличилась с 3,8% до 5,7%. По мнению беларусских экспертов, в сравнении с Россией и со странами-соседями такой уровень расходов остаётся весьма умеренным. Например, в Литве за тот же период значение данного показателя изменилось с 5,2% до 7,6%, а в Польше — с 5,09% до 9,02%. Экономическая кооперация с Россией существенно возросла, но преимущественно в гражданском секторе экономики. Сотрудничество в военном секторе приносит заметную прибыль отдельным предприятиям (таким как МЗКТ, «Пеленг»), численность которых по разным данным колеблется от 58 до 120 единиц (по 1600 видам продукции), но не является определяющим фактором развития для всей экономики. Даже если принять во внимание более широкое определение военного сектора — с включением нефтепереработки, продовольствия, текстиля и товаров двойного назначения — вклад ВПК в добавленную стоимость составляет около 1% ВВП Беларуси (здесь мнения беларусских экспертов разделились). Дополнительная переработка российской нефти и поставки нефтепродуктов в РФ отчасти восполняют её дефицит, однако, по оценкам как российских, так и беларусских эксперто (к)в, по-прежнему составляют мизерную долю от всех потребностей РФ, а также не отменяет и не замещает других потребителей беларусских нефтепродуктов (как отметил один из беларусских экспертов, «нельзя сказать, что беларусские нефтеперерабатывающие заводы полностью переориентировались на российский рынок»).

Российские эксперты также не считают реалистичными опасения, что беларусская экономика может самостоятельно трансформироваться в «военный капитализм». Более вероятен риск закрепления роли военно-промышленного придатка России, что может существенно усилить зависимость и сузить пространство для гражданской диверсификации после завершения войны и демократических перемен в стране.

С другой стороны, в последние годы Россия нарастила экспорт военной техники в Беларусь. По данным SIPRI в период с 2011 по 2015 гг. в Беларусь было поставлено военной техники на сумму 380 миллионов TIVs (условная единица для сравнения военной техники между собой) или 0,9% от совокупного экспорта вооружений России. В то же время в 2016–2020 гг. этот показатель возрос до 762 миллионов TIVs, что было эквивалентно 2,6% совокупного экспорта вооружений России. Наконец за период 2021–2025 гг. экспорт в Беларусь составил 1325 миллионов TIVs или 13% от совокупного военного экспорта России. Таким образом Россия значительно нарастила поставки вооружений в Беларусь за последние 5 лет, что определяет рост милитаризации страны в результате кооперации России и Беларуси в военной сфере. При этом Беларусь не осуществляла прямого экспорта военной техники в Россию.

Таким образом, в настоящий момент главные внутренние ограничения экономического развития в Беларуси связаны не с милитаризацией экономики, но с иными причинами и, по мнению экспертов, обусловлены преимущественно следующими тремя факторами:

Внешне стабильные показатели — курс, инфляция, бюджет и текущий счёт — опираются на административное регулирование и отношения с Россией. Вероятный трендовый рост оценивается беларусскими экспертами не более чем в 1,5% в год. Это означает продолжение отставания от западных соседей и высокую чувствительность к внешним триггерам.

Важным стабилизатором остается частный сектор, на который в дискуссии относили примерно половину выпуска и занятости. Он ослаблен эмиграцией, санкциями и чрезмерным госконтролем, но сохраняет способность быстро менять специализацию и поддерживать услуги, торговлю, транспорт и информационные технологии. Малый размер экономики делает Беларусь уязвимой к сильным шокам, однако одновременно облегчает перенастройку при изменении стимулов. Поэтому на вопрос об угрозе милитаризации экономики Беларуси по российскому образцу как беларусские, так и российские эксперты ответили отрицательно: результат будет зависеть от политических решений, скорости внешних изменений и сохранения рыночных институтов.

II. Беларусь в архитектуре экономических зависимостей постсоветских стран от России

Второй раунд дискуссии был посвящён вопросу глубины и характера экономической зависимости Беларуси от России в сравнительной перспективе с другими постсоветскими странами. В этом контексте российскими эксперт (к)ами была предложена типология экономических зависимостей постсоветских стран от РФ. Согласно данной типологии Беларусь относится к типу А (многоканальная интеграционная зависимость), которая подразумевает сразу несколько зависимостей одновременно (энергоресурсов и энергосубсидий, сбыта и импорта, кредитов и расчетов, интеграцией с ВПК и др.). Данная зависимость уникальна не масштабом и не глубиной отдельного канала зависимости, а их синхронизированной сцепкой.

Тип B — это трудовая/ремиттансная зависимость и она характерна для Таджикистана, Кыргызстана и Узбекистана. Так, объем денежных переводов из России в Таджикистан в 2025 году достиг рекордных $9,5 млрд. Этот показатель вырос на 53% по сравнению с 2024 годом, составив значительную долю ВВП Таджикистана (ок. 50%) и обеспечив существенный приток капитала. По итогам 2025 года общий приток денежных переводов в Узбекистан составил $18,9 млрд. (12,9% от ВВП), из которых на РФ пришлось по разным подсчётам, от 50% до 60%. Особенность данной зависимости состоит в том, что без этих средств страны не в состоянии финансировать импорт первой необходимости. Данная зависимость глубже белорусской по доле в ВВП, но она узкоканальная (миграция, а не производство).

Тип C — это смешанная, дрейфующая зависимость и она характерна для Армении. Переводы из России в Армению в 2025 году составили $3,9 млрд. (около 13,2% ВВП) плюс экономические привилегии в силу членства в ЕАЭС. Однако политический курс Армении на сближение с ЕС создает встречный вектор и Москва уже настойчиво обращает внимание на несовместимость членства в ЕАЭС и в ЕС одновременно.

Тип D — это торгово-транзитная, диверсифицирующаяся зависимость, которая характерна для Казахстана и подразумевает сильные торговые и логистические связи, роль supply-chain хаба, но при этом низкую миграционную зависимость и сознательно отстроенную многовекторность. Уязвимость такого рода зависимости состоит в случае применения вторичных санкций, а не при блокировке прямой дотационной привязки.

Тип Е — освободившиеся от зависимостей (Украина, Молдова, Грузия и в наибольшей степени страны Балтии). Здесь подразумевается разрыв экономических отношений или существенная минимизация связей до уровня, когда эти связи уже не могут быть использованы в качестве рычага политического влияния.

Из всех постсоветских стран в топ-5 экономических партнеров РФ входят две страны: Беларусь (около 7,1% от общего товарооборота РФ) и Казахстан (около 4% соответственно). С учетом Узбекистана, Армении и Киргизии совокупная доля СНГ в товарообороте РФ оценочно составляет от 12 до 15%. Такая асимметрия означает, что зависимости и инструменты экономического воздействия находятся исключительно в руках Кремля, а полное прекращение экономических связей с постсоветскими странами не является существенным и тем более критическим для экономики РФ.

Однако небольшая доля постсоветских стран в товарообороте РФ не отменяет другой их важной функции — быть шлюзом для параллельного импорта в условиях санкций. В этом плане Узбекистан и Казахстан — ключевые партнеры по цепочкам поставок параллельного импорта. Таким образом, в настоящий момент постсоветское пространство для России — не столько объем экспорта сырья и/или рынок сбыта, сколько инфраструктура обхода ограничений и важный канал для получения критического импорта.

Экономическая зависимость Беларуси от России за период с 2021 по 2025 годы существенно возросла как количественно, так и качественно. В количественном отношении показательна доля России во внешнеторговом обороте Беларуси — на протяжении 5 лет она стабильно превышает 50%. По официальным данным за июнь 2026 года товарооборот достиг рекордных $55 млрд, из которых существенная часть приходится на поставки беларусских продовольственных и промышленных товаров, а также закупки российских энергоресурсов. Доля экспорта беларусских товаров и услуг в Россию составляет 65% от всего экспорта РБ в абсолютных цифрах, ок. 65% в физическом объеме экспорта и 88,5% от совокупного товарооборота со всеми странами СНГ. Доля импорта из России составляет около 55% от всего импорта РБ. Россия также является основным кредитором Беларуси, государственная задолженность перед Россией составила $7,6 миллиардов, а также около $2,5 миллиардов — перед Евразийским банком развития (ЕАБР), ключевым владельцем которого является РФ.

В качественном отношении зависимость трансформировалась и стала многоканальной, а именно:

Системный риск возникает в силу кумулятивного эффекта от взаимного усиления этих каналов. Экспертный анализ позволил ранжировать факторы зависимости по их силе и политическим рискам использования в качестве рычага давления РФ на РБ в случае ухудшения политических отношений.

Прежде всего, внимание было уделено обсуждению долга РБ перед РФ как фактора зависимости. В этом контексте эксперты сделали важное различие между факторами зависимостей, которые можно отнести к группе «запас» и группе «поток». Долг относится к группе факторов запаса. В настоящий момент двусторонний госдолг оценивался примерно в $8 млрд, а с учётом связанных многосторонних инструментов (в том числе через кредитование ЕАБР) — около $10,5 млрд., то есть 11-12% от ВВП. Его погашение растянуто и может политически пересматриваться. Это даёт Беларуси пространство для манёвра в экономической политике в кратко- и среднесрочной перспективе, но не отменяет необходимость возврата долга (причём, в случае ухудшения политических отношений — с учётом всех ранее накопленных и отложенных задолженностей). Однако, в целом этот фактор зависимости (и, соответственно, рычаг политического давления) эксперты оценили как умеренный, поскольку долг не растёт и накопленные золотовалютные резервы позволят его закрыть.

Более сильным потоковым фактором зависимости (и, соответственно, немедленным рычагом давления) эксперты назвали текущие бюджетные поступления из России — обратные акцизы и распределение пошлин. Их масштаб оценивается примерно в 20–25% доходов центрального бюджета в зависимости от методики их расчёта. Прекращение такого потока быстрее ударило бы по фискальной устойчивости, чем требование одномоментно вернуть долг.

Ещё более сильным и трудно заменяемым фактором зависимости эксперты считают энергетическую зависимость: беларусская промышленность и инфраструктура десятилетиями адаптировались к российским нефти и газу, а атомная электростанция также использует российский кредит, технологии и топливо. Как отметил один из российских экспертов, беларусская экономика «уже заточена на субсидируемые ресурсы из России, и это структурно меняет экономику. Если переходить на рыночные отношения, то это будет большой шок, гигантский шок.» Учитывая сформировавшуюся за постсоветские десятилетия практику использования энергетической зависимости как рычага политического давления, этот фактор является одним из наиболее вероятных в случае ухудшения политических отношений между странами (например, при демократических изменениях в РБ на фоне сохранения status quo в РФ). В этой связи было упомянуто исследование Сергея Радченко по истории энергетических отношений РФ с постсоветскими странами, в котором была установлена следующая закономерность: как только зависимость от российских источников энергоресурсов достигает 30% и более, риск использования этой зависимости Кремлём в качестве рычага политического давления приближается к 100%. В случае с Беларусью, по оценкам экспертов, эта зависимость превышает 80%, что делает использование этой зависимости Кремлём в качестве рычага политического давления неизбежным. Согласно предварительным расчётам беларусских эксперто (к)в, негативные последствия в случае реализации такого сценария предварительно можно определить так: в случае энергетической блокады Беларуси Россией переходный спад может быть очень значительным, но после технологической перестройки постоянная потеря ВВП будет существенно меньше. Модельные оценки составляют порядка 10–12% от ВВП на переходе и около 3,5–4% от ВВП в новом устойчивом состоянии (post-integration steady state). Эти цифры ещё нуждаются в верификации и уточнении, однако все эксперты согласились с тем, что, несмотря на шоковый характер и существенные издержки, энергетическая зависимость, тем не менее, обратима, поскольку зависимость Беларуси от России не является ремиттансной (денежные переводы трудовых мигрантов в страну).

Но самым сильным фактором зависимости, по мнению одного из беларусских эксперто (к)в, является углублённая производственная кооперация. До 2022 года беларусские власти часто тормозили союзные программы и рассматривали интеграцию как вынужденную цену политической поддержки. После 2022 года (особенно начиная с 2023 года) тренд изменился: Россия стала восприниматься как почти единственный доступный источник спроса, финансирования и сохранения текущего уровня благосостояния. В результате уже в кооперационных планах на 2024–2026 гг. производственная кооперация была поставлена во главу угла как приоритетная практическая задача, которая стала реализовываться на уровне не только отдельных предприятий, но целых экономики. Обратимость этой зависимости сильно затруднена, поскольку она закрепляется на техническом (общее оборудование, технологии, стандарты), кадровом и юридическом уровнях (долгосрочные контракты). Развернуть такого рода зависимости будет сложнее всего и это потребует значительно больше времени и существенных финансовых, кадровых и инфраструктурных инвестиций.

В целом, как подытожил один из беларусских экспертов, у Кремля «есть куча инструментов, куча кнопок, которые даже по одной можно спровоцировать системный шок в беларусской экономике.»

III. ЕС, Китай и альтернативные финансово-технологические контуры

В ходе дискуссии был затронут и вопрос взаимодействия России, Китая, ЕС и Беларуси. Разрыв экономических связей Беларуси и России с ЕС оказался глубоким, но не полным. Россия продолжает получать европейские потребительские и технологические товары напрямую и через третьи страны. Ключевым ограничением является не только формальная торговля, но и стоимость, сроки и устойчивость посреднических цепочек. Беларусь сохранила более широкое окно возможностей. Так, часть банковских карт и расчётов продолжает работать, а импорт из ЕС сократился меньше, чем беларусский экспорт в ЕС. Однако даже этот крайне низкий уровень экономических связей с ЕС остаётся уязвимым, поскольку интеграция банков с российскими платёжными системами повышает вероятность новых санкций в адрес беларусской банков.

В этом контексте за последние годы возросла угроза сращивания финансовых и банковских систем РФ и РБ: в последние годы началась интеграция с российскими платёжными системами, что усилило санкции в адрес банковской системы Беларуси. Однако, по мнению российских эксперто (в)к альтернативная российская платёжная система (Система передачи финансовых сообщений — СПФС) пока не в состоянии заместить SWIFT и тем более глобальную систему расчётов.

Примечательно, что у Китая тоже есть отдельно трансграничная система банковского месседжинга СИПС (CIPS, Cross-border Interbank Payment System) и отдельно внутренняя система банковских расчётов КНАПС (CNAPS — China National Advanced Payment System). Их изоляция друг от друга призвана смягчить возможные политические риски: чтобы в случае попадания под санкции вся банковская система Китая не «заражалась». Однако Сотрудничество РФ и Китая в этой сфере не настолько масштабное, чтобы вести речь о полноценной компенсации изоляции РФ и РБ от глобальной системы. Для этого страны постепенно внедряют альтернативные виды платежных систем.

По мнению одной из беларусских эксперто (к) в настоящее время раз Китай, Россия и Беларусь сосредоточены на развитии платёжных систем на базе цифровых валют центральных банков. Китай уже не один год развивает цифровой юань. Беларусь и Россия в 2026 году должны начать тестирование использования цифровых валют, что в будущем может перестроить механизмы осуществления платежей на альтернативные платежные системы вне традиционных финансовых потоков. Особенностью данных платежей будет то, что их будет сложно отследить и соответственно это дает возможность осуществлять расчеты в обход существующих санкционных ограничений.

Помимо проекта по внедрению цифровых валют центральных банков в Беларуси также принят закон о криптобанках. Данные финансовые институты могут начать работать в республике уже с середины июля 2026 года. При этом платежи в традиционных криптовалютах в соответствии с законодательством будут возможны при трансграничных расчетах.

У российских властей в целом позиция схожая. Что же касается расчётов в криптовалютах, то тут позиция властей двойственная. С одной стороны, российские власти и бизнес рассматривают это как приемлемый инструмент, который позволяет решить проблему расчётов с внешним миром: главное, чтобы деньги ходили, и ходили максимально быстро с наименьшими издержками. Однако, с другой стороны, Российский Центральный Банк также последовательно пытается локализовать всё, что касается криптоплатежей и вообще криптомира за пределами контура денежной системы Российской Федерации. В этом плане власти дают недвусмысленный сигнал бизнесу: рассчитываетесь во внешнем контуре как хотите, но внутри страны — только традиционными методами расчётов. Это вполне объяснимо, потому что ЦБ беспокоится о вопросах трансмиссии и ДКП, равно как о потере монополии на выпуск денег. В тоже время внешние расчеты в криптовалютах, как частных, так и центробанков, представляют еще один способ обхода санкционных ограничений.

При этом участники предостерегли от более масштабного отключения банков от SWIFT. Россия и Беларусь уже используют альтернативные каналы, посредников, криптоактивы и национальные системы, однако они пока не обеспечивают прежнего сочетания цены, скорости и надёжности. Планы цифровых рублей и трансграничных расчётов с Китаем могут увеличить долю непрозрачных для западных санкционных механизмов операций, но пока остаются пилотными и создают дополнительную инфраструктурную зависимость.

Одновременно сохраняется тренд на увеличение доли Китая в товарообороте РБ: он уже стал главным внешним технологическим и товарным каналом России и вторым торговым партнёром Беларуси. Импорт из Китая в Беларусь в 2024 году оценивался в USD 6,6 млрд и существенно превышал беларусский экспорт, представленный главным образом удобрениями и продовольствием. Для беларусских властей китайское направление является способом снизить монопольное влияние России. Однако Китай не рассматривает Беларусь как приоритет, масштабные инвестиционные и кредитные программы ограничены, а интерес к сотрудничеству ослабляется рисками и издержками в связи с вовлечённостью страны в войну с Украиной и блокировкой большинства ранее привлекательных логистических путей.

Таким образом, Китай одновременно является страховочным каналом и источником новой зависимости. Пока значительная часть поставок через Китай остаётся реэкспортом европейских технологий, но постепенный переход на китайские стандарты в электронике, энергетике, оборудовании и платежах создаёт эффект технологической фиксации. Для России этот риск уже близок к критическому. Для Беларуси он слабее и может частично уравновешивать Россию, но не заменяет доступ к развитым рынкам и не гарантирует автономии. Сценарий «Китай тянет Россию, а Россия — Беларусь» был признан всеми экспертами как наиболее реалистичный долгосрочный риск.

IV. Экономические ожидания и трансформация социального контракта

Заключительный раунд дискуссии был посвящён экономическим ожиданиям и связанным с ними общественным умонастроениям в РФ и РБ.

Опираясь на данные Индекса потребительской уверенности (Росстат, методология Еврокомиссии и анализ ЦКИ ВШЭ) можно выделить следующие фазы изменений в экономических ожиданиях россиян:

Российские эксперт (ки)ы отмечают, что, несмотря на объективный рост доходов и зарплат, субъективная оценка макроситуации в стране ухудшается заметно сильнее, чем оценка личного материального положения. Если индекс изменений в экономике просел до -16% (I квартал 2025 года), то индекс личного материального положения держался на уровне -3%.

Коррелятивные им социальные настроения за три с половиной года войны прошли почти полный круг: от кризисных оценок материального положения осенью 2022 года — к экономическому и потребительскому буму с пиком в начале 2024 года — и к новому спаду осенью 2025-го. Индекс социальных настроений в октябре 2025 года опустился заметно ниже уровней осени 2022 года, когда шок от начала войны и санкций ощущался острее всего. Согласно данным Индекса материального положения, оптимизм и потребительская активность 2023 — начала 2024 года сменились нарастающим пессимизмом на протяжении 2025 года. Замер, проведённый рядом независимых социологических агенств и исследователей в октябре–декабре 2025 года (Звоновский, Ходыкин, Фонд социальных исследований; Re: Russia) подтверждает разворот, видимый в ИПУ Росстата.

Инфляционные ожидания населения РФ (инФОМ/Банк России) имели следующий вид во временной перспективе в 1 год:

При официальной годовой инфляции около 5,4% в мае 2026 года население продолжает оценивать рост цен двузначно (15,1%), а годовые ожидания заякорены на уровне 13% — в три раза выше цели Банка России в 4%. Динамика с начала 2026 года улучшилась незначительно: это боковой тренд с легким наклоном вниз, а не разворот. Люди реагируют на ценники в магазинах и тарифы ЖКХ быстрее, чем на замедление общей инфляции. После повышения тарифов на услуги естественных монополий в октябре 2026 г ожидается ухудшение и инфляционных ожиданий, и в целом экономических настроений. Работает самоподдерживающийся механизм: устойчиво высокие инфляционные ожидания сами питают инфляцию и вынуждают Банк России держать жесткую политику, что давит на гражданский сектор. Это часть структурно-политической ловушки — недоверие населения к проводимой политике делает дезинфляцию дороже.

Скептическим экономическим ожиданиям коррелятивны аналогичные общественные настроения. Так, социологи (Звоновский, «Хроники» и др.) фиксирует рост раздражения и доминирование ощущения, что «жить стало неудобно» даже у лояльных групп граждан, а это значит, что негативные ожидания распространяются даже на провластный сегмент общества. Опросы ECFR весной 2026 года (данные ещё не опубликованы) показали, что среди бюджетников и предпринимателей растёт пессимизм и негативное восприятие текущей ситуации. В целом российские эксперт (ки)ы диагностицируют проблематизацию социального контракта, понимаемого как обмен политической пассивности на безопасность и приемлемое качество жизни. Война нарушает и проблематизирует его сразу в двух отношениях. Во-первых, граждане и бизнес стали платить налогов больше, а государство не только хуже обеспечивает экономическую и экзистенциальную безопасность, но само генерирует всё новые и новые угрозы (прилёты дронов, взрывы гипермаркетов, дефицит топлива, рост инфляции и т. д.). Во-вторых, отсутствие объединяющей идеологии не позволяет обществу добровольно считать такую ситуацию приемлемой, поэтому роль принуждения или т. н. «легитимного насилия», скорее всего, будет возрастать. При этом участники разошлись в оценке скорости, с которой будет происходить это возрастание «легитимного насилия»: одни считают, что «репрессивный поворот» уже начался, другие — что резкое усиление последует лишь как реакция на более явные проявления недовольства общества.

Для Беларуси, напротив, после страхов коллапса 2022 года и роста реальных доходов в 2023–2025 годах фиксировался более высокий экономический оптимизм, который может ослабнуть по мере замедления роста зарплат. В свою очередь, социальный контракт был проблематизирован и изменён задолго до войны в Украине — после выборов 2020-го и последовавших за ними репрессий. Формула «лояльность в обмен на благополучие» была заменена на откровенно абъюзивный контракт «если не лоялен — умрёшь, сядешь в тюрьму или будешь изгнан из страны». После начала полномасштабной войны против Украины этот контракт был откорректирован обещанием физической безопасности лояльным гражданам и гарантией неучастия населения в войне. Пока рост зарплат, стабильный курс, доступные кредиты и отсутствие прямой массовой мобилизации поддерживают видимое спокойствие. Но эта устойчивость является зыбкой, так как ухудшение экономики или утрата ощущения безопасности способно одновременно подорвать две последние опоры контракта. Правда считать, что такой сдвиг автоматически приведёт к политическим изменениям веских оснований нет.

Точки согласия и разногласия участников дискуссии

Относительный консенсус

Разногласия и дифференциации в акцентах