Макроэкономическая ситуация: от ускоренного роста к стагнации

Дмитрий Крук

Резюме

2025 год для беларусской экономики явился периодом утраты драйверов повышенного роста. На фоне ослабления внешнего спроса и проседания экспорта экономика быстро вышла из фазы ускоренного роста 2023–2024 годов и вернулась к анемичному росту (1.3 % по итогам 2025 года).

Внутренний спрос, по инерции поддерживаемый ростом зарплат и административным стимулированием инвестиций, позволил лишь частично сгладить внешний шок, но сопровождался нарастанием макроэкономических дисбалансов – ухудшением внешней позиции, повышенным инфляционным давлением и дальнейшим ослаблением финансового состояния фирм. Институциональная политика при этом оставалась инерционной с акцентом на дирижистскую модель и углубление зависимости от России без попыток структурной адаптации.

Итоги года оказались существенно хуже ожиданий начала периода, усилив риски закрепления экономики в режиме стагнации с повышенной чувствительностью и уязвимостью к шокам.

Тенденции:

Амбициозные планы властей vs. накопленные риски

В 2025 год беларусская экономика вступала, на первый взгляд, в достаточно привлекательной форме. В период 2023–2024 годов ВВП вырос на 8.7 % (4.1 % в 2023-м и 4.3 % в 2024 году).1 Уже к началу 2024 года бурный рост позволил нивелировать потери выпуска 2022 года, связанные с войной и санкциями. Повышенный спрос на экспорт из России и постепенное восстановление объёмов экспорта двух стратегических товаров – нефтепродуктов и калийных удобрений – оказали прямое благоприятное воздействие на динамику выпуска, а также расширили возможности для стимулирования внутреннего спроса.

Экономические власти, пользуясь благоприятной ситуацией во внешней торговле, активно предоставляли монетарные и фискальные стимулы, подстёгивая внутренний спрос. Кроме того, внутренний спрос (в частности потребление домашних хозяйств) получил мощный импульс за счёт опережающего (относительно выпуска) роста заработных плат на фоне сформировавшего в экономике дефицита предложения труда. На начало 2025 года реальные заработные платы в экономике оказались на 27.3 % выше, а уровень ВВП на 4.9 % выше, чем в конце 2021 года (до войны и расширения санкций).

Экономические власти находились в определённой эйфории и надеялись на продолжение бурного роста. В соответствии с официальным прогнозом, который в Беларуси скорее играет роль директивного показателя, в 2025 году выпуск должен был вырасти на 4.1 % при запланированном росте инвестиций в основной капитал на 7.8 %.

В целом, план властей сводился к следующей логике: (а) во внешней среде можно по-прежнему рассчитывать на повышенный спрос из России и рост экспорта стратегических товаров; (б) дефицит рабочих рук будет по-прежнему обеспечивать бурный рост зарплат и потребления; (в) целенаправленное стимулирование инвестиций на этом фоне позволит ещё больше поддержать динамику роста ВВП, при большей его сбалансированности.

Однако ещё в преддверии 2025 года начали визуализироваться тревожные сигналы, которые деконструировали радужную логику властей. Во-первых, уже во второй половине 2024 года заметно сократились физические объёмы экспорта, что способствовало прогрессирующему дефициту во внешней торговле.

Во-вторых, финансовое состояние реального сектора, несмотря на улучшение макроэкономической среды, оставалось достаточно хрупким. Это ограничивало его возможности для наращивания инвестиций и делало чувствительным к изменениям во внешнем спросе.

В-третьих, всё более проявлялось инфляционное давление, даже несмотря на сохраняющееся директивное ценовое регулирование. Завышенные зарплаты, перегрев внутреннего спроса давили на цены, заставляя власти хотя бы «приоткрывать заслонки» ценового регулирования. К началу 2025 года за счёт директивного регулирования инфляция колебалась вблизи отметки 5 % (в годовом выражении), но с явными сигналами и потенциалом к ускорению.

Институциональная среда: дрейф по течению и попытка растопить санкционные барьеры

В 2025 году институциональная среда в Беларуси в целом оставалась стагнирующей и развивалась в логике, заложенной в 2021–2024 годах. Ключевые принципы, которые де-факто сформировались в тот период, получили дальнейшее закрепление. Во-первых, институциональный перелом, связанный с углублением интеграции с Россией в рамках «союзного государства», продолжил определять значительную часть экономической политики: ряд решений и инструментов обусловливались обязательствами и координацией с российской стороной.

Во-вторых, усилился дирижизм: государство системно расширяло интервенции в деятельность фирм, сочетая регуляторное давление с прямым вмешательством через управление инвестициями, директивное кредитование и перераспределение долговых обязательств. Закрепление сложившейся модели произошло де-юре в программах, принятых в 2025 году: программе социально-экономического развития на 2026–2030 годы и программе деятельности правительства на 2025–2029 годы. Несмотря на формальную ориентацию на будущее, обе программы фактически институционализировали уже действующую модель. В сравнении с программами предыдущего периода (2021–2025 годы), в новых документах заметно снижение акцента на структурные реформы, либерализацию и повышение роли частного сектора; вместо этого усиливается риторика устойчивости, управляемости и государственной координации.

В 2025 году не произошло значимых институциональных трансформаций: власти продолжили активно использовать бюджетные интервенции, включая регулярное перераспределение расходов и финансирование отдельных проектов и мероприятий. Параллельно сохранялась практика снижения долговой нагрузки предприятий через перераспределение активов и обязательств Агентства по управлению активами.

Наиболее выраженно указанные механизмы применялись в цементной отрасли и сельском хозяйстве, где долговые проблемы носят системный характер. Государство использовало Банк развития и связанные с ним инструменты для финансирования проектов, а также регулярно корректировало государственную инвестиционную программу и расширяло практику эмиссии облигаций и предоставления гарантий. Эти механизмы обеспечивали поддержку экономики, но одновременно усиливали зависимость от централизованного перераспределения ресурсов.

В других блоках экономической политики также доминировала логика адаптации без реформ. Сохранялось ценовое регулирование (с некоторыми качелями: незначительные послабления сменялись новыми ужесточениями) как инструмент сдерживания инфляции, валютное регулирование опиралось на специальные режимы валютных операций и ограничений. В совокупности все эти меры закрепляли уже сложившуюся модель управляемой и высоко дирижируемой экономики.

Среди ограниченного числа новаций, претендующих на институциональный уровень, можно выделить принятие среднесрочных государственных программ на 2026–2030 годы в сферах демографической политики, энергетики и рынка труда. Эти документы закрепляют приоритет активной роли государства в управлении демографическими процессами, развитии энергетической инфраструктуры и балансировке рынка труда, включая меры по перераспределению рабочей силы и стимулированию занятости в приоритетных секторах. Кроме того, усилилась логика «мобилизации» как в риторике государственных органов, так и на нормативном уровне. Так, Минэкономики формально наделялось функциями по мобилизационной подготовке экономики.

Институциональную среду во многом определяла логика «углубленной интеграции», реализуемая с 2021 года, и в частности пакет соответствующих мероприятий на 2024–2026 годы. В фундаменте – промышленная и научно‑технологическая кооперация. В 2025 году в этом направлении имело место фактическое, а не декларативное продвижение. Наиболее заметные сдвиги пришлись на производственные цепочки и НТР: взаимодействие всё чаще принимало форму совместного выпуска компонентов и технологий, а также интеграции в цепочки импортозамещения.

Параллельно сохранялась определённая селективность: интеграция углублялась в приоритетных секторах (промышленность, технологии, логистика), но не распространялась на чувствительные области вроде энергетики или полноценного общего рынка. Создание, к примеру, общего рынка нефти и нефтепродуктов (что было запланировано на 2025 год) в очередной раз отложено – теперь уже на 2027 год. Схожая ситуация де-факто имела место и в отношении рынка газа: стороны руководствовались двусторонними соглашениями, вопреки неоднократно провозглашаемым с 2021 года намерениям создать соответствующий единый рынок.

В логике интеграции существенно усилился компонент безопасности, который зачастую поглощал экономическую логику. Так, ратифицированный в 2025 году договор о гарантиях безопасности, фокусируясь преимущественно на военных вопросах, вместе с тем частично охватил и экономическое измерение (вопросы адаптации к санкциям и размещения инфраструктуры). В целом, военно‑стратегические приоритеты всё чаще начинают определять и подчинять себе экономические решения.

В 2025 году санкционная среда в отношении Беларуси характеризовалась разнонаправленными тенденциями. Со стороны Евросоюза сохранялась линия на постепенное ужесточение, однако речь шла не о существенном расширении санкционного периметра, а преимущественно о донастройке уже действующего режима. Европейские решения фокусировались на усилении механизмов соблюдения санкций, противодействии их обходу, а также на расширении критериев для включения в санкционные списки (в частности, через привязку к ВПК и гибридным действиям). При этом по инерции продолжалась закрепившаяся с 2024 года логика синхронизации санкционного режима по Беларуси с российским треком, что дополнительно снижало автономность беларусского направления.

В отличие от Евросоюза, политика США демонстрировала обратный тренд: после выхода на ограниченный переговорный трек с администрацией Д. Трампа санкционная стратегия сместилась от безусловного давления к трансакционной модели, основанной на точечных уступках в обмен на политические шаги (прежде всего в вопросе освобождения политзаключённых). Это выразилось в серии лицензий и фактических послаблений в отношении ряда беларусских государственных компаний, включая наиболее значимый кейс «Беларуськалия» и связанных с ним экспортных структур.

Американские послабления, вероятно, обусловят некоторый позитивный эффект для соответствующих компаний и сектора в целом – рост, к примеру, переговорной гибкости беларусских экспортёров калия и снижение трансакционных издержек. Но системный макроэкономический эффект едва ли окажется сколь-нибудь значимым, поскольку ключевое давление на Беларусь по-прежнему определяется более жёстким и широким по охвату санкционным режимом Евросоюза.

Экспортный провал и меняющаяся экономическая среда

В 2025 году экономическая среда в Беларуси начала заметно меняться. Ключевым триггером этого разворота явилось ухудшение внешнего спроса и, как следствие, динамики экспорта. В 2023–2024 годах именно экспорт выступал фундаментом ускоренного роста, создавая как прямой спрос на выпуск, так и буфер для внешней позиции. В 2025 году эта опора была утрачена. По итогам года экспорт сократился примерно на 4.7 % в реальном выражении, при этом имели место существенные колебания его объёмов. После достижения исторического пика в середине 2024 года физические объёмы экспорта сократились примерно на 15 % к концу года. В начале 2025 года последовало кратковременное восстановление, однако уже с весны экспорт вновь начал снижаться.

Важно, что снижение экспорта имело широкую географию: поставки сокращались как в Россию, так и в прочие страны. Это указывает на исчерпание прежних циклических факторов роста – специфических условий на российском рынке в 2023–2024 годах – и вновь выводит на первый план структурные ограничения, прежде всего слабую производительность.

Существенные колебания и разнонаправленная динамика присущи, в частности, и экспорту двух стратегических товаров – нефтепродуктов и калийных удобрений. В целом по году экспорт нефтепродуктов продемонстрировал спад (по оценкам, примерно на 10–15 %) и высокую волатильность. Логистические ограничения и непрозрачные схемы поставок приводили к резким колебаниям объёмов в отдельные периоды года. Так, в IV кв. 2025 года ситуация с переработкой нефти временно улучшилась: удары по российской нефтеперерабатывающей инфраструктуре со стороны Украины привели к возникновению дополнительного спроса в России на беларусские нефтепродукты. Однако значительная часть этих поставок осуществлялась по давальческим схемам, что ограничивало их влияние на совокупные показатели экспорта и внешнего баланса. Экспорт калийных удобрений, напротив, увеличивался, частично компенсируя негативную динамику по другим позициям.

На фоне сжимающегося экспорта импорт адаптировался значительно медленнее. По итогам года он сократился лишь на 0.1 % в реальном выражении, что обусловливалось сохранявшимся высоким внутренним спросом, поддерживаемым ростом доходов и заработных плат. В результате вклад чистого экспорта в рост ВВП явился резко отрицательным.

В номинальном (долларовом) выражении дефицит внешней торговли также расширился, но не радикально, поскольку благоприятное соотношение экспортных и импортных цен частично компенсировало проседание физического объёма экспорта. В относительном выражении (% от ВВП) внешнеторговый дефицит и в целом сальдо текущего счёта даже несколько снизились (за счёт роста ВВП в долларовом выражении). Тем не менее экономика прочно закрепилась в зоне дефицита внешней торговли и счёта текущих операций.

Ослабление экспортной динамики обострило накопленные внутренние дисбалансы. Снижение валютной выручки ухудшило и без того слабое финансовое положение компаний, усиливая давление на ликвидность и ограничивая возможности поддерживать прежние темпы роста заработных плат и инвестиций. Одновременно рост внешнего дефицита при ограниченном доступе к внешнему финансированию вынуждал экономические власти постепенно корректировать политику и снижать степень стимулирования внутреннего спроса.

При этом власти реагировали поэтапно. В первом полугодии они сохраняли достаточно амбициозный подход, стремясь компенсировать слабость внешнего спроса активным стимулированием инвестиций. После кадровых изменений (весна 2025 года) усилилось использование директивных инструментов с целью перераспределения финансовых ресурсов в пользу корпоративного сектора. Это позволило инвестициям демонстрировать высокий рост (на 10 %) и обеспечить вклад в ВВП, сопоставимый с потреблением домашних хозяйств.

На фоне резкого замедления роста (с 2.1 % г/г в первом до около 0.5 % во втором полугодии) экономические власти де-факто смирились со слабой экономической динамикой. Это проявилось, в частности, в умеренном ужесточении денежно-кредитной политики и снижении интенсивности директивного стимулирования. Таким образом, к концу года ослабла и динамика инвестиций в основной капитал.

Зарплаты и потребительский оптимизм: по инерции на высоте, но появились сигналы затухания

В 2025 году рост заработных плат и потребительский оптимизм оставались важнейшими элементами макроэкономической динамики, хотя по мере ухудшения внешней среды начали проявляться признаки их затухания. На фоне структурного дефицита рабочей силы в первом полугодии номинальные зарплаты продолжали расти высокими темпами (около 18 % г/г), а реальные – примерно на 9–11 % г/г. Это обеспечивало значительный прирост располагаемых доходов домохозяйств и поддерживало потребление как ключевой драйвер внутреннего спроса.

В первой половине года потребительский спрос оставался перегретым: расходы домохозяйств росли темпами около 8 % г/г и давали наибольший вклад в прирост ВВП. Высокая динамика доходов сочеталась с ограниченными возможностями сбережения и инвестирования в условиях санкций и административных ограничений, что дополнительно усиливало склонность к потреблению. На этом фоне сохранялся выраженный потребительский оптимизм, сформировавшийся в 2023–2024 годах на волне быстрого роста доходов.

Однако уже в течение 2025 года начали проявляться сигналы, указывающие на неустойчивость такой динамики. Рост заработных плат существенно опережал рост производительности, что вело к увеличению удельных издержек на труд и дополнительному давлению на финансовое положение компаний. По мере ухудшения экспортной конъюнктуры и сокращения выручки предприятия начали сталкиваться с ограничениями в поддержании прежних темпов повышения зарплат. Во второй половине года это привело к постепенному охлаждению зарплат (рост замедлился до примерно 14% г/г в номинальном и около 6.5 % г/г в реальном выражении) и потребительской динамики. Потребительский оптимизм начал ослабевать по мере того, как домохозяйства сталкивались со слабым ростом доходов и нарастающей неопределённостью экономической среды.

Макроэкономические итоги года: противоречивость и нарастающие угрозы

По итогам 2025 года экономический рост в Беларуси существенно замедлился – до 1.3 % после 4.3 % в 2024 году, причём во второй половине года замедление усилилось. Со стороны спроса ключевым драйвером по-прежнему оставался внутренний спрос: потребление домашних хозяйств выросло примерно на 6.0 % г/г, а инвестиции – на 10 % г/г, обеспечив вклад в прирост ВВП в размере 3.5 и 2.3 процентного пункта соответственно. Вклад чистого экспорта оказался отрицательным (–3.3 процентного пункта) на фоне сокращения экспорта и относительно устойчивого импорта.

Со стороны предложения структура роста кардинально изменилась по сравнению с предыдущими двумя годами. Обрабатывающая промышленность и торговля, ранее выступавшие главными драйверами роста, сократились на 2.3 и 0.7 % соответственно. Наибольший вклад в прирост ВВП обеспечила строительная отрасль (рост на 8 %), а также сектор информационно-коммуникационных технологий (3.5 %), транспорт (2.9 %) и сельское хозяйство (0.8 %).

Одновременно вновь сформировался и приобрёл устойчивый характер дефицит внешней торговли и счёта текущих операций (1.9 % ВВП), который отразил разрыв между внутренним спросом и внешними возможностями экономики. На повышенном уровне (в диапазоне 6–7 % в год) закрепилась инфляция, даже несмотря на жёсткое ценовое регулирование, что указывает на сохраняющееся инфляционное давление и накопленные макроэкономические дисбалансы.

Ещё одна, всё более проявляющаяся, проблема обусловлена слабым финансовым состоянием компаний реального сектора экономики. Уже с 2022 года нефинансовые компании вынужденно амортизировали потери, связанные с санкциями, а затем финансовое бремя избыточного (сверх производительности) роста затрат на труд. При этом за счёт ценового регулирования искусственно сдерживалась их выручка на внутреннем рынке. Таким образом, в последние годы из привычного диапазона рентабельности в среднем по экономике (7–8 % рентабельности продаж, 9–10 % рентабельности реализованной продукции) произошло смещение вниз (6–7% и 7–8% соответственно). В течение 2025 года ситуация дополнительно ухудшилась ввиду сокращения экспортной выручки и нарастания разрыва между ростом заработных плат и производительности труда.

Дополнительным индикатором нарастающих проблем явился устойчивый рост запасов готовой продукции, который к концу 2025 года вышел на уровень исторических максимумов. Это указывает на нарастающее давление на ликвидность и ограничение возможностей поддержания прежней динамики производства и инвестиций.

Заключение

К концу 2025 года выяснилось, что конъюнктурная модель роста образца 2023–2024 годов, основанная на повышенном внешнем спросе из России, быстром росте зарплат и потребления на фоне дефицита рабочей силы, практически исчерпала свой потенциал. Усилившиеся диспропорции – ослабленные внешняя позиция и финансовое здоровье фирм, а также инфляционное давление – сузили возможности стимулирования внутреннего спроса и обнажили риски макроэкономической турбуленции. Без таких конъюнктурных факторов национальная экономика вновь вернулась к потенциалу роста в диапазоне 1–2 % в год. С точки зрения среднесрочной перспективы – это не что иное, как возврат к режиму стагнации при высокой предрасположенности к рецессиям, вспышкам инфляции и эпизодам финансовой дестабилизации.