Краткая информация о мероприятии

31 августа 2026 года состоялся очередной онлайн-семинар «Медиаполитика в тумане войны» в рамках проекта Charting Belarus–Russia Cooperation in a Post-Putin and Post-Lukashenka Era, организованного Институтом развития и социального рынка для Беларуси и Восточной Европы при поддержке беларусского офиса Konrad Adenauer Stiftung. Вебинар продолжает серию экспертных обсуждений, посвященных анализу авторитарных режимов, состояния экономик и обществ в Беларуси и России, российскому влиянию на Беларусь и постсоветские страны региона. В обсуждении участвовали беларусские и российские эксперты, исследователи и преподаватели. Дискуссия проводилась по строгой версии правил Chatham House, поэтому имена участниц и участников не указаны.

Резюме

В центре внимания экспертов — анализ влияния государственной медиаполитики Беларуси и России на общество, а также места и значения независимых медиа для беларусо (к)в и россиян (ок) внутри страны и в диаспорах за рубежом. При этом ключевым являлся вопрос о том, что именно стоит считать результатом медиаполитики: убеждение граждан в официальной версии событий, вытеснение альтернативной интерпретации, снижение готовности к политическому участию, способность управлять поведением граждан в актуальной ситуации или влияние на коллективное воображение возможного будущего.

Межстрановой сравнительный анализ выявил сходство в направлениях изменений и различие в механизмах и инструментах государственной медиаполитики. В обеих странах государство усиливает контроль над распространением альтернативной информации, переносит официальную повестку на цифровые платформы, ограничивает и криминализует деятельность независимых медиа. В России более существенную роль играют технические препятствия, блокировки и по-прежнему работающая модель поощрения граждан добровольно дистанцироваться от политической повестки. В Беларуси доступ к платформам частично сохраняется, однако потребление независимого контента более жёстко криминализовано, а публичное молчание и самоустранение граждан от публичного политического участия вызвано реальными угрозами арестов и уголовных дел, а не политической апатией.

Аналитическая рамка дискуссии

В качестве отправной точки эксперты зафиксировали различие между убеждением, информированием и управлением поведением. Официальная медиаполитика может не добиваться устойчивой веры в каждое сообщение и тем не менее оставаться эффективной. Для этого достаточно сузить доступный набор фактов, повысить издержки и цену поиска альтернативной информации, размыть представление о достоверности источников и убедить человека в бесполезности публичного действия. В этом смысле отсутствие поддержки не тождественно сопротивлению, а недоверие к государственной коммуникации не обязательно приводит к доверию к независимой журналистике.

Такая постановка вопроса меняет и критерии оценки независимых медиа. Их воздействие нельзя измерять только долей граждан, которые разделяют демократические ценности или регулярно читают конкретные издания. В условиях блокировок и репрессий значимыми результатами становятся сохранение альтернативного фактического поля, доступ к информации в момент кризиса, способность быстро восстановить картину события и наличие профессиональных редакций, которые могут расширить работу при изменении политической ситуации. Эти результаты относятся к разным временным горизонтам и требуют учёта разных показателей эффективности.

Обсуждение также показало, что понятие «медиа» объединяет несколько функций, которые необходимо разводить аналитически. Одни структуры производят исходную информацию, другие агрегируют и интерпретируют её, третьи обеспечивают технологическую доставку, а платформы одновременно предоставляют инфраструктуру и регулируют видимость контента. Государственное информационное агентство может иметь небольшую прямую аудиторию, но фактически снабжать материалами телевизионную, региональную и цифровую вертикаль. Независимая редакция, напротив, может выпускать качественный продукт и одновременно терять доступ к пользователю из-за блокировок, алгоритмов или риска наказания.

Ключевые выводы

Измерение аудитории без общей шкалы

Попытки определить долю независимых медиа столкнулись с проблемой отсутствия единой измерительной системы. В российском случае обсуждались данные опросов и измерительных компаний, согласно которым телевидение сохраняет достаточно большой ежедневный охват, однако совокупное потребление интернет-источников уже может его превосходить. При этом участники предостерегали от прямого сопоставления цифр: один человек одновременно смотрит телевидение, читает новостные сайты и пользуется Telegram или YouTube. Интернет-охват включает государственные, коммерческие, независимые и провоенные ресурсы и ничего сам по себе не говорит о политических предпочтениях аудитории.

Приведённая в разговоре оценка аудитории российских медиа в изгнании основывалась на исследовании 2023 года: от 6,7 до почти 10 миллионов уникальных пользователей, из которых примерно 5,5–8 миллионов находились в России. Участники рассматривали эти данные как ориентир, а не как точную долю населения. По высказанным оценкам, регулярная аудитория независимых российских медиа внутри страны составляет менее 10%, однако подписки и видимые реакции не охватывают скрытое потребление. Одновременно общий рост интернета не доказывает наличие роста независимого сегмента. Дополнительные действия, необходимые для обхода блокировок, борьба с VPN и риск наказания за поиск информации могут сокращать доступ, прежде всего, для людей, не относящихся к устойчивому оппозиционному ядру.

Для Беларуси проблема измерения стоит ещё острее. Телевизионная аудитория остаётся единственным сегментом, для которого существует профессиональная измерительная инфраструктура. Платформенные показатели независимых редакций являются самоотчётными и не образуют общей системы. Масштаб эмиграции затрудняет определение генеральной совокупности, относительно которой рассчитывается доля: аудитории внутри страны и за её пределами имеют разные привычки и условия доступа. В дискуссии упоминался закрытый интернет-опрос, в котором 21% респондентов сообщал о регулярном потреблении независимого контента; заявленный рост по сравнению с предыдущим годом составлял 4%. Эти данные не были признаны достаточными для общей оценки охвата.

По вопросу о допустимой степени точности возникло содержательное расхождение. Согласно одной позиции, отсутствие ясных показателей ослабляет аргументацию медиа перед донорами и европейскими партнёрами. Представители другой точки зрения настаивали на том, что неподтверждённая цифра создаёт лишь видимость знания и смешивает производство контента с каналами его доставки. Практическим следствием стало предложение добиваться публикации обезличенных массивов данных исследований, указывать методику и генеральную совокупность и раздельно оценивать аудиторию внутри страны, в эмиграции и на каждой онлайн-платформе.

Важное методологическое различие касалось опросов и инструментальных измерений. Опрос фиксирует ответ респондента о привычках или предпочтениях, тогда как измерительная панель регистрирует наблюдаемое потребление в рамках заданной методики. Платформенная статистика показывает просмотры, уникальных пользователей, время просмотра или реакции, но не раскрывает полностью пересечение аудитории между каналами и устройствами. Соединение этих данных в одну долю без описания метода создаёт ложное представление о точности. Особенно рискованно сопоставлять среднесуточный охват одной среды с месячным охватом другой или считать подписчика эквивалентом регулярного читателя.

Это означает, что вопрос «сколько людей охватывают независимые медиа» следует раскладывать на несколько самостоятельных вопросов. Необходимо отдельно понимать потенциальную доступность контента, фактический контакт с ним, регулярность потребления, доверие к источнику и изменение поведения после получения информации. Один пользователь может увидеть короткое видео в не брендированном канале, зайти на зеркало сайта во время кризиса и не оставить ни одной публичной реакции. С точки зрения платформы такой контакт будет неполным, а с точки зрения политической безопасности именно отсутствие видимого следа может быть рациональным поведением.

Особую проблему создаёт аудитория в эмиграции. Если значительная часть граждан живёт за пределами страны, национальный охват нельзя рассчитывать без ясного определения генеральной совокупности. Аудитория внутри страны, недавние эмигранты и давно сформировавшаяся диаспора различаются по доступу к источникам, уровню риска и информационным потребностям. Суммарная цифра может быть полезна для оценки размера редакционного продукта, но почти ничего не говорит о способности влиять на процессы внутри страны. Поэтому в отчётности целесообразно раздельно показывать внутреннюю и внешнюю аудитории, а также долю потребления через собственные площадки, социальные сети и не брендированные каналы.

Участники не пришли к единой оценке динамики показателей медиапотребления. Рост интернет-потребления был признан общим направлением, но не доказательством расширения независимого сегмента. В России технические ограничения и борьба с обходными инструментами могут уменьшать доступ среди людей, не готовых регулярно преодолевать барьеры запретов. В Беларуси просмотры могут сохраняться или расти без публичных подписок и реакций, поскольку открытая связь с признанным властями нежелательным ресурсом создаёт риск. В обоих случаях численность наиболее мотивированного ядра и размер потенциальной аудитории меняются по разным законам.

В ходе дискуссии была предложена более реалистичная модель оценки эффективности работы медиа. Для текущей работы медиа нужны платформенные показатели, глубина и регулярность потребления, география, скорость реакции на медиасобытие и способность удержать нового пользователя после всплеска интереса. Для стратегической оценки необходимы независимые опросы с раскрытой методикой, данные о доступе к заблокированным ресурсам и качественные исследования того, как разные группы используют полученную информацию. Ни один показатель не заменяет остальные. Задача состоит не в поиске одной универсальной цифры, а в построении набора сопоставимых индикаторов, которые показывают производство, доставку, потребление и воздействие по отдельности.

Качество контента и условия доставки

Обсуждение конкурентоспособности независимых медиа государственным выявило два разных критерия. По качеству, релевантности и способности сообщать сведения, отсутствующие в официальной повестке, независимые медиа оценивались как конкурентоспособные. По ресурсам, доступу к источникам, легальности распространения и национальному охвату они заметно уступают государственному сектору.

В России независимые редакции в изгнании не могут постоянно конкурировать с крупными государственными и формально частными медиаструктурами по объёму производства и распространения. Их аудитория расширяется в моменты, когда война или экономические последствия затрагивают повседневную жизнь: при угрозе мобилизации, перебоях с топливом, атаках беспилотников или других событиях, о которых официальные источники либо вообще не информируют население, либо сообщают слишком поздно и неполно. Такое расширение аудитории не означает устойчивого изменения взглядов. Человек может одновременно читать независимые, провластные и военные каналы, обращаясь к каждому за определённым типом информации.

Практическая информация о личной безопасности и событиях в конкретном регионе рассматривалась как один из немногих устойчивых способов выйти за пределы идеологически определившихся групп. Региональные каналы, способные быстро сообщать о происходящем и принимать сведения от местных жителей, могут приобретать доверие аудитории, которая обычно избегает политического контента.

В Беларуси YouTube, TikTok и Telegram остаются пространством прямой конкуренции независимых и государственных медиа, но доступ к независимому контенту сопровождается существенными рисками жизни и здоровью граждан. Подписка, пересылка или иная форма взаимодействия с ресурсом, признанным «экстремистским», может стать основанием для уголовного преследования. Участники различали российскую модель, где государство всё активнее затрудняет сам маршрут доступа, и беларусскую, где техническая доставка часто возможна, но криминализировано потребление. Это различие не абсолютно, однако оно влияет на выбор инструментов и поведение потребителей медиапродукции.

Обсуждалась и дилемма платформенной модерации. Массовые обращения с требованием удалить беларусские пропагандистские каналы могли бы лишить их части аудитории, но одновременно повысить риск полной блокировки видеоплатформы внутри страны. Поскольку независимые редакции используют эту же платформу эффективнее государственного сектора, преимущество от отдельных блокировок может оказаться меньше потери канала доставки.

Участники по-разному описывали отношения между государственным и независимым сегментами. Согласно одному подходу, эти отношения можно понимать как два информационных мира с разным набором событий, героев и языка. Согласно другому подходу, редакции постоянно наблюдают друг за другом, реагируют на публикации оппонентов и борются за неопределившуюся аудиторию. Эти позиции совместимы лишь частично: редакционные картины реальности действительно расходятся, но информационные потоки не изолированы полностью.

При этом промежуточную аудиторию нельзя описывать как единую «серую массу». В неё входят люди с разной степенью осведомлённости, лояльности, усталости и готовности к риску. Одни сознательно сопоставляют противоположные версии, другие избегают политики и начинают искать сведения только при личной угрозе, третьи читают независимые ресурсы, сохраняя провоенные или авторитарные установки. Именно поэтому сам контакт с материалом независимых медиа не следует трактовать как симптом изменения политической позиции. Скорее, он может пониматься лишь как индикатор потребности восполнить дефицит информации.

Для независимых редакций это обстоятельство существенно снижает пользу от стратегии, построенной исключительно на разоблачении пропаганды или повторении зеркальных ценностных сообщений. Политически определившаяся аудитория уже знает основные аргументы, а убеждённые сторонники власти редко меняют позицию после единичной публикации. Более перспективной и эффективной является работа с конкретным дефицитом информации: что произошло, кого это касается, какой персональный риск это содержит и какие действия доступны человеку для минимизации рисков. Такая журналистика не отказывается от политического смысла, но входит в контакт с пользователем через индивидуализированную практическую ценность.

Региональная журналистика занимает в этой модели особое место. Канал, который быстрее официальных источников сообщает о происшествии, принимает сообщения жителей и уточняет локальные последствия, способен сформировать доверие за пределами привычной оппозиционной аудитории. Для России этот потенциал особенно важен из-за различий между столицей, удалёнными регионами и территориями, непосредственно затронутыми войной. Для Беларуси значение региональной информации усиливается тем, что общенациональные государственные ресурсы могут долго не признавать событие или ожидать политически согласованной интерпретации.

Одновременно эмиграция ухудшает доступ редакций к первичным источникам. Корреспонденты и информаторы внутри страны работают с высоким риском, а официальные учреждения предоставляют независимым журналистам меньше возможностей для проверки. Это создаёт двойную уязвимость: от редакции ожидают большей скорости, но её возможности верификации ограничены. Конкурентное преимущество возникает только тогда, когда оперативность поддерживается устойчивой сетью источников, ясным разделением подтверждённого и предварительного и готовностью исправлять ошибки без сокрытия.

Платформы в этой системе являются не нейтральными каналами, а отдельным инструментом, средой и уровнем медиаполитики. Государственные и независимые структуры используют одну и ту же инфраструктуру, однако обладают разными возможностями влиять на неё, задавать и претерпевать ограничения. Решение платформы удалить пропагандистский канал может сократить его аудиторию, но ответная блокировка всей платформы внутри страны нанесёт независимым медиа гораздо более тяжёлый урон. Поэтому каждое требование о модерации необходимо оценивать не только по содержанию конкретного канала, но и по финальным последствиям для доступа к альтернативной информации в целом.

Эффективность государственной медиаполитики

При обсуждении критериев эффективности государственной медиаполитики эксперты пришли к единому мнению о невозможности сводить их к доле граждан, убеждённых в официальной версии войны. Авторитарное государство достигает своих целей путём ограничения доступа к альтернативным сведениям, фрагментации общества и формирования ощущения бессилия. В такой модели пассивное принятие и отказ от действия оказывается гораздо важнее прочной идеологической убеждённости.

В России этот результат связывался с ранее сложившимся негласным «социальным контрактом»: граждане не вмешиваются в политику, а власть оставляет им пространство относительно комфортной частной жизни, потребления и развлечений. В первые годы войны власти эксплуатировали этот нарратив, продолжая представлять боевые действия как занятие специальных структур, не требующее участия большинства. По мере затягивания войны, атак на российскую территорию, проблем с топливом, экономических затруднений и появления угрозы новой мобилизации власти оказались вынужденными корректировать этот нарратив и внедрять в него более жёсткие мобилизационные сигналы, требующие повышения уровня лояльности, самоограничения и самопожертвования.

Успех такого переформатирования нарратива имел ограниченный характер. Сформированная ранее аполитичность стала серьёзным препятствием для активной мобилизации общества. При этом эксперты отмечают, что ригидность и низкая отзывчивость граждан на мобилизационный призыв властей, а также зафиксированное в последнее время снижение интереса и доверия к пропагандистским программам не ведёт автоматически к демократизации и не переводит потребителей официальных медиа в аудиторию независимых медиа. Значительная часть общества может оставаться достаточно долгое время в «нейтральном пространстве» между провластными и оппозиционными медианарративами, избегая политической повестки до тех пор, пока последствия войны не становятся для них личными.

В Беларуси внешне схожая политическая апатия и пассивность объясняется другими причинами. Политическая мобилизация 2020 года существенно расширила число проактивных граждан. Однако последующие массовые репрессии сделали публичную реакцию опасной, вредной и бессмысленной с точки зрения непосредственного результата. Именно поэтому не все эксперты согласились с тем, что беларусский сценарий поведения граждан можно назвать апатичным: речь идёт, скорее, о скрытых, партизанских формах медиапотребления, о рациональном уклонение от самоубийственных публичных действий, о вынужденном молчании и более неприметном, публично не артикулированном поиске альтернативной информации.

Рост обращений к независимым источникам во время стихийных бедствий, пролётов беспилотников и других кризисов подтверждает сохранение спроса на информацию, которой нет в государственных каналах. Публичная пассивность поэтому не может использоваться как прямой показатель доверия к официальной повестке.

Отдельным измеримым индикатором предложено считать скорость реакции на экстраординарные и форсмажорные события. В обеих странах независимые медиа часто сообщают о кризисном событии намного раньше, полнее и правдивее, тогда как государственные ресурсы либо замалчивают их, либо публикуют сведения с сильным запозданием и в уже готовой интерпретативной (шаблонной) рамке. Однако скорость реакции независимых медиа имеет и свои издержки: стремление сообщить всё доступное немедленно повышает риск ошибки, поэтому скорость должна сочетаться с тщательной проверкой данных и публичными предупреждениями о возможности неточностей и ошибок.

В ходе дискуссии эксперты выделили по меньшей мере четыре уровня эффективности государственной медиаполитики. Первый связан с производством лояльной («правильной») интерпретации событий. Второй состоит в исключении тем, источников и словаря, которые нарушают официальную рамку. Третий регулирует маршрут доступа: блокировки, ограничения платформ и давление на инструменты обхода делают альтернативную информацию менее доступной. Четвёртый воздействует непосредственно на пользователя через риск наказания, демонстрацию последствий несогласия и запуск механизмов самоцензуры. Успех на последних трёх уровнях может компенсировать слабость пропагандистского содержания.

В российском случае длительная деполитизация создала для власти противоречивое наследие. Она снижает готовность общества к протесту и помогает изолировать политические события от повседневной жизни. Но тот же механизм затрудняет мобилизацию, когда государству требуется более активное участие, принятие военных издержек и эмоциональная вовлечённость. Попытка перенести военную повестку в развлечения, спорт и повседневную культуру нарушает прежнюю границу между политикой и частной жизнью, не гарантируя при этом повышение уровня добровольной поддержки.

Однако зафиксированное в последнее время снижение интереса к отдельным пропагандистским программам не означает кризиса и тем более распада официальной информационной системы. Телевидение может продолжать работать фоном, а привычные формулировки сохраняться в повседневном восприятии даже у человека, который выражает скепсис в отношении пропаганды. Одновременно борьба за внимание переносится в Telegram, видеосервисы и социальные сети, где государственная коммуникация становится менее централизованной и воздействует на аудиторию более диференцированно. Тем не менее, изменение формата воздействия не обязательно приводит к единому кумулятивному результату: в сознании граждан интерпретации событий могут становиться более плюральными и рыхлыми, а не единообразными и консолидированными.

В Беларуси более жёсткая цензура и репрессии требуют более осмотрительные и безопастные режимы медиапотребления. Пользователь может знать о независимом источнике, считать его более полезным и тем не менее не подписываться на независимый медиаканал, не пересылать публикацию и не обсуждать её открыто. Поэтому небольшие охваты и отсутствие видимой реакции граждан на контент независимых медиа нельзя считать однозначным индикатором низкого спроса на контент независимых медиа. В то же время систематическое умолчание государственных медиа об экстраординарных событиях носит востребованный терапевтический характер: люди предпочитают успокаивающее молчание тревожному знанию о депримирующих событиях.

Важным результатом стало различение нормализации и убеждения. Война может восприниматься как постоянный фон без принятия официальной аргументации. Репрессии могут становиться привычной частью среды без одобрения их целей. Такая нормализация снижает чувствительность к отдельным сообщениям и повышает порог реакции медиапотребителей на информацию о событиях: люди перестают искать дополнительную информацию и довольствуются общими констатациями. Всплеск аудитории независимых медиа, которые, в отличие от государственных медиа, сразу освещают форсмажорные события, свидетельствует о наличии скрытого спроса и «партизанского медиапотребления», но сам по себе не является индикатором устойчивой аудитории медиапотребителей и тем более наличия долгосрочного изменения поведения медиапотребителей.

Для более релевантной оценки воздействия независимых медиа на граждан эксперты предлагают наблюдать не столько за охватами и тем более публично декларируемыми взглядами медиапотребителей, сколько за последовательностью их действий. В этом контексте оказывается значимым переход медиапотребителя от одного источника к другому, возврат после кризиса, использование практической информации, готовность делиться ею в безопасной форме и способность отличать факт от официальной интерпретации. Такой подход точнее показывает, где медиаполитика действительно меняет доступ, восприятие и поведение медиапотребителей, а где этого не происходит.

Общие военные рамки и разные национальные механизмы

Беларусские эксперты единодушно констатировали, что после 2022 года беларусская государственная повестка по войне стала теснее связана с российской: всё чаще и больше используется российская терминология, видеоматериалы и интерпретационные рамки. Мнения разошлись лишь по вопросу определения степени зависимости. Одни считали, что имеет место прямое заимствование готовых российских материалов. Другие настаивали на формировании модели взаимодействия по принципу «конгруэнтность без субординации»: беларусская система способна самостоятельно производить идеологически совместимый контент, а прямое управление из Москвы для этого не требуется.

Внутрибеларусская кампания против гражданского общества и независимых журналистов является самостоятельной, а не навязанной стратегией государственной медиаполитики: она не возникла после начала полномасштабной войны и не сводится к российскому влиянию. После 2020 года изменились масштаб и интенсивность репрессий, однако дискредитация гражданского общества присутствовала в государственной медиаполитике и до этого. Война добавила вторую повестку, не отменив первую, но при этом существенно интенсифицировала её, сделала более радикальной и откровенной.

Российская медиасистема описывалась как более многоуровневая и сложная. В ней сохраняются формально разные голоса, включая ультрапатриотические каналы, которым разрешено критиковать тактику, снабжение и отдельных чиновников, но не само право государства вести войну. Такие различия создают впечатление большей свободы, хотя российские эксперты предлагали говорить скорее о большей сложности системы, конкуренции групп и менее жёстком (по сравнению с РБ) контроле за медиапроизводством и медипотреблением. Российские власти более изощрённо и тонко используют имеющееся разнообразие голосов для формирования более правдоподобного, убедительного и «естественного» медиадискурса. Это позволяет адаптировать один и тот же политический посыл к аудиториям с разными привычками, создавать видимость спора и направлять недовольство на способы исполнения решений, не затрагивая их исходное основание. Критика может быть резкой, пока она требует вести войну эффективнее или наказывает отдельных исполнителей. Политически значимая граница проходит там, где сомнение в тактике превращается в сомнение в необходимости войны. Именно возможность такого перехода была названа одним из рисков для управляемой системы.

Беларусская модель действует по более примитивной модели, в более компактной среде и опирается на более жёсткую вертикальную ретрансляцию спускаемого сверху нарратива. Один и тот же материал или набор формулировок может проходить от центральных источников к телевидению, региональным изданиям и цифровым каналам. При этом локальные редакции и отдельные авторы способны самостоятельно производить тексты, но лишь в пределах общей идеологической рамки. Это поддерживает тезис о совместимости без обязательного прямого командования: совпадение содержания может быть результатом общих политических условий, профессиональных стимулов и понятных границ допустимого.

Различие между заимствованием и субординацией имеет практическое значение. Если беларусское информационное поле рассматривать только как продолжение российского, внешняя стратегия будет направлена преимущественно на перехват трансграничных сообщений. Однако внутрибеларусская кампания против гражданского общества, система самоцензуры и криминализация потребления имеют собственную институциональную основу. Поэтому одно лишь ослабление внешнего канала влияния не устраняет эти механизмы, но делает более примитивными и гротескными.

Дискуссия показала и риск встречного заимствования языка. Независимые медиа, стремясь быстро и «справедливо» отреагировать на дегуманизирующую или агрессивную риторику властей, могут непреднамеренно воспроизводить вокабуляр официальных медиа. Однако это лишь расширяет присутствие навязанного словаря и примитивной брутальной семантики, смещая внимание медиапотребителей с проверяемых фактов и их аргументированных интерпретаций на соревнование в умении жонглировать простыми эмоциональными формулами. Для повышения имиджа и авторитета независимой журналистики в глазах граждан гораздо важнее способность описывать репрессии и войну точно, строго следуя принципам и ценностям корпоративной и профессиональной журналистской этики.

Частная собственность без автономии редакционной политики

Отдельное внимание было уделено вопросу о различиях между частными и государственными медиакомпаниями. Эксперты были единодушны в том, что сама по себе форма собственности слабо связана со степенью свободы и независимости. В Беларуси продолжают работать негосударственные издания, однако по политическим и общественно значимым вопросам они следуют установленным ограничениям, используют официальные сообщения как основной источник и работаю в режиме жёсткой самоцензуры, ожидая отмашки или одобрительной реакции государственных медиа.

В России структура собственности имеет более вариативную взаимосвязь с уровнем свободы и независимости. Существуют формально частные федеральные и региональные медиа, коммерческие интернет-проекты и каналы, продвигающие более радикальную провоенную или более критическую в отношении властей повестку. Однако, это разнообразие не означает редакционной автономии. Возможность продолжать работу внутри страны зависит от соблюдения политических ограничений, выбора допустимой лексики и отношений владельцев с государством или отдельными группами влияния. Исключения и временные зоны манёвра рассматриваются российскими экспертами как следствие большей сложности системы, а не как доказательство свободного медиарынка: сложная авторитарная система не всегда действует единообразно, она допускает ограниченный манёвр внутри разрешённой рамки, но не предполагает проблематизацию самой рамки.

Редакционная политика независимых медиа в эмиграции имеет свою специфику. В российской среде часть проектов связана с состоятельными политическими фигурами и бизнесменами, а часть опирается на пожертвования аудитории и платформенную монетизацию. Беларусские независимые медиа в большей степени зависят от международной донорской поддержки. Однако, ни российские, ни беларусские эксперты не считают, что доноры оказывают существенное влияние на редакционную политику и ограничивают свободу журналистов на своё мнение. Более существенной проблемой независимых медиа в эмиграции являются короткие грантовые циклы, которые перестраивают редакционные коллегии в режим выживания «здесь и сейчас» и препятствуют выстраиванию более взвешенной долгосрочной стратегии развития.

Независимые медиа и демократические силы

В российской эмигрантской среде граница между политическими структурами и медиа часто размыта. Платформы, связанные с политическими проектами, сохраняют журналистские форматы, но в периоды конфликтов внутри оппозиции становятся каналами продвижения позиции своей группы. При этом экспертная оценка степени этой зависимости была дана по-разному: некоторые эксперты настаивали на прямой и однозначной взаимосвязи и взаимозависимости, другие не соглашались с тезисом определения независимых медиа в качестве пресс-служб политических субъектов.

Медиасреду разделяют не только отношения между политическими акторами, но и разные позиции по вопросу войны и желаемого результата для Украины. Требование демонстрировать полное единство против российского режима вступает в конфликт с реальными политическими и ценностными различиями. Прозрачная аффилированность и ясное разграничение журналистского и политического продукта были названы более реалистичным подходом, чем имитация единой независимой среды.

В беларусском случае крупные независимые редакции не были охарактеризованы как институционально связанные с конкретными демократическими силами. При этом политики и активисты периодически ожидают от журналистов союзнической лояльности и отказа от критики. Эксперты были единодушны в том, что независимые медиа должны сохранять право на свободу слова и мнения по вопросам текущих событий внутри демократического движения. Демократическим силам следует не управлять редакционной повесткой, а публично защищать необходимость финансирования профессиональной журналистики и признавать её самостоятельным демократическим институтом.

Для российской эмигрантской среды были обозначены две линии политического размежевания. Первая связана с отношением к конкурирующим центрам оппозиции и их конфликтам. Вторая проходит по вопросу о войне, условиях её окончания и желаемом результате для Украины. Эти различия влияют на подбор тем, гостей и интонаций даже там, где формальной организационной зависимости нет. Поэтому анализ аффилированности не должен ограничиваться поиском прямого финансирования; важны также устойчивая редакционная позиция, прозрачность связей и поведение медиа в момент конфликта интересов.

Попытка представить всю эмигрантскую медиасреду как единый демократический голос скрывает реальные разногласия и ослабляет доверие. Для аналитиков и дипломатических представителей полезнее видеть различия открыто: какие площадки являются инструментами политических организаций, какие сохраняют самостоятельную редакционную структуру, а какие сочетают журналистские и политические функции. Прозрачное самоопределение не устраняет ангажированность, но позволяет аудитории корректно оценивать содержание и идентифицировать позиционирование медиа.

В беларусской медиасреде имеется своя специфика. Даже при отсутствии прямой аффилированности медиа с тем или иным политическим лагерем, политики ожидают, что общая — для политических сил и медиа — оппозиционность режиму автоматически исключает возможность публичной критики представителей демдвижения и демократических структур. Однако, такая установка создаёт угрозу появления эффекта зеркальности независимых медиа официальным: они могут превратиться в обслуживающий механизм политических сил и утратить свою функцию 4-й власти, осуществляющей публичный контроль за деятельностью политических сил.

Отдельного внимания заслуживает осмысление специфики взаимодействия независимых медиа с донорами. Эксперты не отмечали наличия фактов прямого навязывания или ограничения свободы редакционной политики, но указывали на влияние режимов финансирования. Краткосрочные (как правило, трёх- и шестимесячные) проекты с узко заданными целями и ожидаемыми результатами вынуждают редакции сосредотачиваться на выживании «здесь и сейчас», на адаптации под текущие гранты, на административной отчётности, а не на качественной работе с контентом, развитии компетенций команды и выстраивании самостоятельной редакционной политики.

Долгосрочная институциональная поддержка — это условие возможности сохранения профессиональной автономии независимых медиа и производства ими качественного контента.

Значение для европейской политики

Для европейских партнёров главный вывод состоит в том, что независимые медиа следует оценивать как специфическую инфраструктуру доступа к обществам закрытых стран, который нельзя понимать по простой аналогии с доступом медиа к аудиториям демократических стран ЕС и мира. В случае с независимыми российскими и беларусскими медиа в эмиграции поддержка производства контента не тождественно поддержке его доставки, безопасности пользователей и сохранению контакта с источниками. Если эти функции объединены в одном краткосрочном проекте, текущий выпуск материалов почти неизбежно вытесняет инвестиции в технологии, исследования и защиту.

Вторая развилка касается ожидаемого результата. Требование быстро показать массовое изменение взглядов создаёт стимул редколлегий завышать охват и выбирать легко измеримые форматы путём создания кликбейтных заголовков и популистских контентов. Между тем воздействие на закрытое общество часто проявляется иначе: человек получает сведения, которых нет в официальной повестке, проверяет локальный риск, сохраняет альтернативный источник или использует его в момент принятия решения. Эти результаты сложнее измерять, но они ближе к реальной функции профессиональной независимой журналистики в авторитарной среде.

Сопоставление Беларуси и России показывает ограничения единой региональной модели. В России центральной задачей становится преодоление технического и когнитивного барьера: государство затрудняет маршрут доступа, а значительная часть аудитории не ищет политическую информацию до возникновения личной потребности. В Беларуси технический доступ чаще сохраняется, но пользователь сталкивается с прямым риском, связанным с самим потреблением и видимым взаимодействием. Инструменты распространения, показатели успеха и требования к безопасности должны учитывать это различие.

Европейская политика также должна различать борьбу с вредным контентом и сохранение информационного канала. Блокировка отдельного пропагандистского ресурса может быть оправдана его нарушениями, но массовая кампания против государственных каналов способна спровоцировать закрытие платформы внутри страны. Там, где независимые редакции используют эту платформу успешнее официального сектора, итоговый баланс может оказаться отрицательным. Решения о модерации требуют оценки всей экосистемы доступа, а не только содержания удаляемого аккаунта.

Наконец, исследовательская инфраструктура должна рассматриваться как самостоятельное общественное благо. Открытые обезличенные данные, повторяемые измерения и прозрачная методология позволят отличать устойчивую аудиторию от краткого кризисного всплеска и корректно оценивать географию потребления. Без такой инфраструктуры и доноры, и редакции будут зависеть от несовместимых платформенных показателей и спорных оценок, которые невозможно проверить или сопоставить во времени.

Практические выводы

Разделить производство и доставку контента. Финансирование журналистской работы не решает автоматически проблему доступа аудитории. VPN, зеркала, альтернативные каналы распространения, платформенная безопасность и защита пользователей требуют отдельной инженерной и бюджетной программы.

Перейти от кратких проектов к институциональной поддержке. Редакциям нужен горизонт не на несколько месяцев и не «до падения режима», а на несколько лет. Такая модель должна покрывать базовую работу команды и допускать редакционное планирование вне узких проектных тем.

Инвестировать в измерение аудитории. Поддержка публичных обезличенных массивов данных, независимых исследований и сопоставимых методик позволит отказаться как от неподтверждённых рекламных оценок, так и от утверждения, будто влияние измерить невозможно в принципе.

Работать с конкретными потребностями неопределившейся аудитории. Новости о безопасности, регионе, экономике и непосредственных последствиях войны чаще выводят людей из информационной изоляции, чем общие политические обращения. Полезность и проверяемость создают доверие там, где идеологическая коммуникация вызывает отторжение.

Не пытаться одинаково воздействовать на всё население. В российском контексте предлагалось выделять группы, способные принимать значимые решения во время кризиса, включая управленцев среднего звена. Для широкой аудитории реалистичной задачей может быть не немедленная смена убеждений, а доступ к фактам, снижение готовности поддерживать эскалацию и возможность принять более безопасное решение.

Сохранять редакционную автономию. Политические силы не должны использовать независимые медиа как собственные информационные подразделения. Связи с политическими структурами, владельцами и источниками финансирования следует обозначать прозрачно, не выдавая политическую коммуникацию за независимую журналистику.

Разрабатывать отдельные стратегии для Беларуси и России. Общие российские военные нарративы и трансграничные платформы не отменяют различий в общественном опыте, структуре репрессий, производстве контента и рисках его потребления. Копирование российской модели поддержки или распространения в беларусский контекст будет давать систематические ошибки и снижать эффективность работы независимых медиа.

Прогнозы и открытые вопросы

Российские эксперты предполагают, что управляемая критика со стороны военных блогеров и ультрапатриотических каналов может выйти из-под контроля властей и создать сложности для медиакоммуникации с населением РФ. Пока она направлена главным образом против способов ведения войны и отдельных исполнителей, но не проблематизирует саму базовый консенсус. Однако эта ситуация может измениться от требования воевать эффективнее к сомнению в необходимости продолжения войны.

Другой прогноз исходил из предпосылки возможности кризиса нынешней системы и последующего смягчения государственной медиаполитики в отношении независимых медиа. При этом очевидно, что более мягкий режим не равнозначен демократизации. Речь идёт лишь о том, что во время острого кризиса государственные редакции и чиновники могут занять более выжидательную позицию и тогда независимые источники получат ограниченное по времени окно повышенного внимания. Соответственно, эффективность использования этого окна возможностей и степень влияния независимых медиа будет зависеть от того, насколько они сохранят к этому моменту свою профессиональную пригодность, свои профессиональные команды, доверие и доступ к значимым группам внутри страны.

Для Беларуси преобладал прогноз консервации существующей модели с точечными периодами усиления давления. Возможны освобождения отдельных политзаключённых, включая журналистов, но такие шаги сами по себе не означают демонтажа репрессивной инфраструктуры. Ожидается продолжение заочных дел, давления через родственников, транснационального преследования и криминализации потребления независимой информации. Ослабление российского влияния или изменение хода войны рассматривалось как дополнительный фактор перемен, но не как необходимое и достаточное условие возможности либерализации медиапространства, поскольку львиная доля ограничений и преследований имеет внутристрановой характер.

Без ответа остался вопрос о том, при каких условиях аудитория независимых медиа в эмиграции будет устойчиво расти, а не увеличиваться краткими всплесками во время кризисов. Открытым также остался вопрос о том, как можно охарактеризовать динамику регулярного потребления независимого контента после 2022 года и как определить надёжные индикаторы воздействия контента независимых медиа на массовое сознание граждан внутри стран. Эти пробелы указывают на необходимость проведения междисциплинарных исследований, которые могли бы объединить сопоставимые аудиторные данные, анализ доступа и наблюдение за поведением разных групп медиапотребителей.