Религия, церковь и государство в Беларуси и России

Аналитический синопсис экспертной дискуссии (25 мая 2026 года)

Подготовлено на основе тезисов и стенограммы экспертной дискуссии. Документ составлен с соблюдением правил Chatham House: содержание дискуссии обобщено, отдельные высказывания не атрибутируются авторам поименно.

1. Краткое описание дискуссии

Онлайн-семинар «Религия и церковь в Беларуси и России» состоялся 25 мая 2026 года в формате модерируемой экспертной дискуссии. Мероприятие было инициировано Институтом развития социального рынка для Беларуси и Восточной Европы (IDSMBEE). Дискуссия была частью более широкой серии экспертных обсуждений, посвященных динамике авторитарных режимов, российскому влиянию, состоянию обществ в Беларуси и России, а также возможным стратегиям поддержки демократических изменений.

В обсуждении участвовали эксперты и экспертки, работающие с темами свободы религии, церковно-государственных отношений, религиозных институтов и беларусско-российского контекста. В соответствии с правилами Chatham House их индивидуальные позиции, институциональные принадлежности и отдельные высказывания в настоящем документе не раскрываются. Содержание представлено в виде аналитического обобщения, а не в виде последовательности выступлений.

Целью семинара было не только описать положение религиозных институтов в Беларуси и России, но и понять, как религия и религиозные сообщества используется авторитарными режимами в своих («государственных») интересах, как меняется роль православных и неправославных конфессий в условиях войны России против Украины, какие существуют сходства и различия между российскими и беларусскими религиозными сообществами, а также какие действия могут быть полезны и осмысленны для европейских партнеров, гражданского общества и демократических сил.

2. Контекст и актуальность темы

Религиозная сфера в Беларуси и России стала одним из важных пространств, где пересекаются государственный контроль, идеология, внешнеполитическое влияние, общественная мобилизация и репрессии. Обсуждение показало, что религию нельзя рассматривать только как частное дело верующих или как автономную духовную область, изолированную от политики. В обоих государствах церковные структуры, религиозные лидеры, общины и связанные с ними публичные сети оказываются вовлечены в более широкую систему авторитарного управления.

Для России ключевой контекст задает полномасштабная война против Украины. После 2022 года граница между официальной политикой, военной пропагандой и религиозной риторикой стала значительно менее заметной. РПЦ и связанные с ней структуры не просто демонстрируют лояльность власти, а участвуют в производстве символического и сакрального обоснования войны, формировании образа «Русского мира», продвижении идеи исторической миссии России и в противопоставлении российских «традиционных ценностей» Западу. Это не означает, что все верующие разделяют такие умонастроения, но на официальном и институциональном уровне они стали составной частью общего российского идеологического дискурса.

Для Беларуси решающим фоном остается не только война, но и политический кризис после 2020 года. Участники дискуссии сходились в том, что именно после 2020 года религиозные структуры в Беларуси прошли через новую волну давления, кадровых чисток, самоцензуры и институционального паралича. Война против Украины усилила уже существующие тенденции. Так, антивоенная позиция, поддержка Украины, связи с украинскими религиозными и гражданскими структурами стали дополнительными факторами риска, а публичная лояльность режиму — условием выживания для официальных церковных институтов.

В целом религиозная сфера обладает большим ресурсом общественного доверия и моральной легитимации, является каналом трансграничных связей верующих разных стран (в том числе враждующих друг с другом). Даже если церковь не является главным источником политических взглядов для большинства граждан, она может нормализовать государственные нарративы, ослаблять сопротивление, создавать иллюзию моральной допустимости насилия, а также служить внешнеполитическим ресурсом для контактов с консервативными кругами за рубежом. В то же время внутри религиозных сообществ сохраняются низовые сети солидарности, скрытые формы сопротивления, экуменические связи и опыт поддержки репрессированных.

3. Синопсис дискуссии

3.1. Церковно-государственное партнёрство во имя повышения политической лояльности граждан

В ходе дискуссии была опровергнута рабочая гипотеза, согласно которой церковь является лишь пассивным инструментом государства. Для российского контекста более точным было признано описание отношений между государством и РПЦ как взаимовыгодного симбиоза, сращивания интересов и партнерства. РПЦ вовсе не принуждается к лояльности: значительная часть ее руководства сама заинтересована в сотрудничестве с государством, в сохранении влияния на постсоветском пространстве через государственную поддержку и использование государственных ресурсов, через продвижение нарратива «Русского мира» и закрепление статуса морального и идеологического партнера и апологета власти.

При этом в российской модели формально государство остается светским, а по Конституции церковь отделена от государства. Однако, фактически важнейшую роль играют неформальные практики: связи религиозных иерархов с представителями правящего класса, участие церковных структур во внешнеполитических проектах, влияние православной символики на язык власти, использование сакральной легитимации там, где правовая легитимность ослаблена или разрушена. В этом смысле отделение церкви от государства существует преимущественно как юридическая декорация и декларация, необходимая для создания эффекта современности: РФ — современное цивилизованное светское государство.

В случае с Беларусью обсуждалась модель неравноправного партнерства и патронажно-клиентелистских отношений, необходимых для создания эффекта «рынка лояльности». В отличие от РФ религиозная политика, способы контроля и инструментализации церкви в Беларуси выглядят более таргетированными и разнообразными: поощряются лояльные, но наказываются нелояльные, используются религиозные институты для внутренней легитимации власти, внешнеполитических сигналов и демонстрации общественной стабильности. При этом в отличие от России, беларусская православная церковь вынуждена балансировать сразу между двумя центрами силы: режимом в Минске и Московским патриархатом.

Степень контроля и вмешательства государства в жизнь церкви различается в зависимости от её функциональных уровней. На литургическом и догматическом уровне церковь сохраняет автономию и значительную самостоятельность: государство, как правило, не вмешивается в богословские детали. На уровне образования, кадровой политики и публичной доктрины автономия церкви ограничена гораздо сильнее. В целом на политико-идеологическом уровне в России и Беларуси говорить о полноценной независимости православных институтов невозможно. Именно этот уровень является ключевым для анализа характера влияния религии и церкви на устойчивость авторитарных режимов РФ и РБ.

3.2. РПЦ и БПЦ: сходство канонической зависимости и различие политических ролей

Обсуждение показало, что БПЦ нельзя анализировать как автономный и самостоятельный религиозный институт. Формально она является частью Московского патриархата, ее высшие кадровые решения связаны с Москвой, а сама она встроена в российский культурно-исторический и церковный нарратив. Это делает БПЦ каналом влияния Кремля в рамках так называемой политики «мягкой силы»: конструирование исторической памяти, мягкое навязывание языка религиозной коммуникации и представлений о «Святой Руси», формирование русской православной идентичности.

Однако эксперты также предостерегают от упрощённого понимания, согласно которому БПЦ является прямым административным инструментом Кремля. У РПЦ ограничены ресурсы прямого контроля над повседневной жизнью епархий и приходов в Беларуси. Российское влияние часто осуществляется не столько через жесткую административную вертикаль, сколько через кадровые сигналы, гранты, награды, символические мероприятия, православные сети, околорелигиозные группы влияния и пророссийские культурные проекты. Внутри БПЦ сохраняется довольно значительное пространство свободы действий для неформальной адаптации к сложной ситуации, локального прагматизма и молчаливого несогласия.

РПЦ в российском контексте выступает как один из выгодоприобретателей имперской и военной повестки. Она заинтересована в удержании церковного пространства бывшего СССР (в том числе украинских и беларусских епархий), в производстве метафизического языка для оправдания политической экспансии. БПЦ, напротив, не получает очевидных выгод от войны. Ее стратегия была описана как пассивная адаптация: не генерировать собственную милитаристскую идеологию, но и не вступать в конфликт с официальной линией Москвы и Минска.

Таким образом, в российском случае речь идет о религиозном институте, ставшем активным участником идеологического обоснования войны. В беларусском случае — о структуре, зависимой от Москвы, используемой властями Минска для решения внутренних и внешних проблем, но одновременно несущей репутационные и политические издержки от войны и вынужденной минимизировать риски для себя и своей репутации.

3.3. Война против Украины как двигатель идеологизации и критерий лояльности

Полномасштабная война России против Украины не создала церковно-государственный союз с нуля, но лишь резко интенсифицировала уже существующие формы взаимодействия и отчасти, наметила новые тенденции. Так, в России война существенно сузила пространство относительной автономии и политизировала то, что прежде считалось «сферами аполитичного»: культуру, спорт, образование, развлечения и религиозную жизнь все труднее отделить от государственной пропаганды. Там, где раньше могли существовать безопасные пространства символического дистанцирования, сегодня все чаще требуется демонстрация лояльности.

В российском православном контексте это проявляется в благословении военных, сборе помощи для фронта, сакрализации образа участника войны, строительстве храмов и памятных практик, использовании риторики борьбы с внешним злом, защитой традиционного мира и исторического единства России, Украины и Беларуси. Важным маркером стала формула о войне как священной или духовно оправданной борьбе, которая выводит политический конфликт за пределы обычной моральной оценки и переводит его в сферу сакрального.

В Беларуси война стала дополнительным фактором, который обострил внутригражданский конфликт, усилил государственный террор в отношении нелояльных граждан и существенно повысил планку для проявления лояльности. Поддержка Украины, гуманитарная помощь украинцам, публичные антивоенные высказывания или даже связи с украинским религиозным пространством стали восприниматься как политическое действие, представляющее потенциальную или даже реальную угрозу (для власти) и риск преследования (для граждан). Наиболее уязвимыми оказались общины и священнослужители, которые имели украинские связи, демонстрировали солидарность с жертвами войны или продвигали свой нарратив, используя самостоятельный язык описания реальности. При этом беларусская официальная церковная риторика в целом избегает открытой военной истерии и движется в фарватере риторики властей: говорить о мире, но без прямого называния агрессора по имени.

В ходе дискуссии мнения экспертов по вопросу позиционирования БПЦ в отношении войны разошлись. Одни эксперты настаивали на том, что БПЦ остается частью РПЦ, так или иначе вписана в её нарратив и потому не может существенно отличаться от нее на институциональном уровне. Другие же настаивали, что между российской провоенной мобилизацией и беларусской пассивной адаптацией есть существенная практическая разница. Общее согласие состояло в том, что БПЦ не стала центром открытого сопротивления войне, но и не превратилась в столь же активного актора, осуществляющего необходимую для Кремля сакрализацию и апологию войны, как это имеет место в случае с РПЦ.

3.4. Неправославные конфессии: между выживанием, кооптацией и скрытой солидарностью

Неправославные конфессии в России и Беларуси находятся в разном положении, но общий механизм давления схож. Чем меньше институциональная защищенность и чем выше уровень низовой самоорганизации, тем больше подозрительность государства. В России РПЦ фактически претендует на роль главного посредника между государством и другими «традиционными» религиями. В такой системе протестанты, мусульманские структуры, буддисты, иудейские организации и католики либо встроены в систему и демонстрируют лояльность, либо сталкиваются с ограничениями, давлением и маргинализацией.

Особенное внимание было уделено рассмотрению мусульманских общин в России. Их рост, миграционный характер представителей, отсутствие единой вертикали, разветвлённые горизонтальные связи, пассионарность и массовый характер вызывают тревогу властей (государства и РПЦ) и делают их приоритетным объектом внимания и контроля. Религиозная политика здесь переплетается с антимигрантской риторикой, контролем публичных молитвенных практик и попытками ограничить автономные общинные сети.

В Беларуси неправославные конфессии также действуют в условиях давления и повышенного контроля со стороны государственной власти и БПЦ, хотя в гораздо меньшей степени, чем в РФ. Католические, греко-католические, протестантские и независимые православные сообщества сохраняют более высокий уровень низовой активности, горизонтальных связей и международных контактов. Именно поэтому они могут восприниматься режимом как потенциально опасные. Участники отмечали, что многие представители этих сообществ ушли во внутреннюю эмиграцию: избегают прямых политических заявлений, используют осторожный язык, поддерживают людей адресно и не публично, чтобы не подвергать их дополнительной опасности.

Отдельное внимание было уделено попыткам беларусского режима использовать религиозные контакты с западными консервативными кругами, прежде всего с евангелическими структурами, как инструмент внешнеполитической легитимации. Религиозная политика беларусских властей более гибкая, гибридная и таргетированная: она сочетает внутренние репрессии против отдельных религиозных общин с демонстративными жестами открытости для отдельных западных религиозных деятелей и институтов. Это создает возможности «отбеливания» режима через религиозную дипломатию и встраивание в глобальное «поправение» с его защитой «традиционных ценностей».

3.5. Верующие, общественные настроения и пределы влияния церкви

Один из важных выводов обсуждения состоит в том, что религиозная принадлежность сама по себе не определяет политическое отношение к войне, режиму или демократическим изменениям. Для большинства номинальных православных в России и Беларуси политические взгляды формируются скорее телевидением, государственными медиа, школьной средой, семейным кругом, региональным контекстом и общим уровнем страха, чем принадлежностью институту церкви, отправлениями ритуалов или религиозным умонастроением. Церковь является референтной группой только для активного меньшинства.

В России церковный нарратив и государственная пропаганда все чаще работают синергетически. Риторика официальных представителей РПЦ помогает властям нормализовать войну как морально допустимое действие, представить ее как необходимую защиту (русской православной цивилизации), акт самопожертвование или миссию (сохранения «традиционных ценностей» в мире). Таким образом церковь в РФ не столько самостоятельно формирует собственный нарратив и моральный климат, сколько усиливает и религиозно «подсвечивает» те нарративы, которые производят государственные пропагандистские масс-медиа.

В Беларуси ситуация более сложная. С одной стороны, православие является религией большинства, и позиции православных верующих во многом распределены так же, как позиции граждан в обществе в целом: от пророссийской поддержки до антивоенного неприятия, при достаточно большой когорте апатичных граждан, которые из страха предпочитают дистанцироваться от любых крайних точек зрения и «не отсвечивать». С другой стороны, в католических, протестантских, греко-католических и отчасти православных религиозных сообществах сохраняются в силе собственные ценностные установки и солидарные отношения, что делает их менее восприимчивыми к нарративам «Русского мира».

Обсуждение также показало, что религиозный фактор не следует переоценивать как самостоятельный двигатель демократизации. Сравнение с польской «Солидарностью» было признано ограниченным. Католическая церковь в Польше имела внешний центр, сильную связь с национальным сопротивлением и уникальную историческую конфигурацию. В России РПЦ является частью доминирующей идентичности и тесно связана с государством, поэтому не может сыграть аналогичную роль. В Беларуси потенциал религиозных сетей выше, но он носит межконфессиональный, низовой и часто скрытый характер, а не форму единого церковного движения.

3.6. Религия, моральный климат и демократическая перспектива

Участники обсуждения сходились в том, что церковь не является главным моральным арбитром для общества ни в России, ни в Беларуси. Влияние религии наиболее заметно на уровне личной этики активных верующих: семейная и сексуальная мораль, отношение к абортам, разводу, зависимостям, сквернословию, воспитанию детей. Вопросы политической ответственности, прав человека, отношения к меньшинствам, мигрантам, войне или насилию гораздо реже становятся предметом последовательного религиозного осмысления.

Тем не менее моральная роль религиозных институтов остается значимой именно там, где они могут либо оправдывать насилие, либо сохранять язык сострадания и достоинства. Когда церковь благословляет войну, участвует в государственных церемониях и воспроизводит язык ненависти, она повышает уровень агрессии и одновременно снижает моральную чувствительность общества. Когда же религиозные общины помогают репрессированным, сохраняют память о жертвах, отказываются от языка ненависти и строят межконфессиональную солидарность, они становятся частью движения сопротивления дегуманизации общества.

В беларусском контексте наиболее перспективным был признан не поиск одной «правильной» конфессии, способной стать аналогом польского католицизма, а поддержка горизонтальных сетей между разными христианскими и религиозными сообществами, включая диаспору. Такие сети уже существуют, но часто вынуждены действовать скрыто из-за риска репрессий. Их публичное подсвечивание может быть опасным, поэтому международная поддержка должна учитывать принцип безопасности и не превращать живые низовые связи в объект внимания спецслужб.

4. Ключевые выводы

Во-первых, церковно-государственные отношения в России и Беларуси нельзя описывать только как административное подчинение религии государству. В России речь идет о глубоком идеологическом и институциональном симбиозе РПЦ и государства, где обе стороны получают выгоды от союза. В Беларуси религиозная сфера встроена в систему авторитарного патронажа, где лояльность вознаграждается, а автономия воспринимается как угроза режиму.

Во-вторых, война против Украины стала для России фактором окончательной сакрализации государственной политики, а для Беларуси — дополнительным триггером повышения требований проявлять лояльность нынешнему режиму и репрессий в адрес всех недостаточно лояльных, антивоенных религиозных акторов. При этом БПЦ не является точной копией РПЦ: она зависима от Москвы, но действует осторожнее, избегает прямого производства милитаристского дискурса и старается держаться в фарватере более нейтральной риторики беларусской политической власти.

В-третьих, православные институты занимают привилегированное положение, но их реальное влияние на поведение верующих неоднородно. Большая часть номинальных православных формирует политические взгляды не через церковь, а через медиа, школу, социальную среду и государственную пропаганду. Поэтому религиозная политика не должна анализироваться в отрыве от информационной, образовательной и культурной политики.

В-четвертых, неправославные конфессии не являются автоматически продемократическими, но в Беларуси именно они, наряду с частью православных сообществ, сохраняют важные горизонтальные связи, международные контакты и опыт солидарности. Их потенциал связан не с публичной конфронтацией с режимом, а с сохранением этических, образовательных, гуманитарных и общинных практик.

В-пятых, внешние религиозные контакты авторитарных режимов могут использоваться для их легитимации внутри общества и на международной арене, а также как способ выхода из политической изоляции. Здесь ключевую роль играют западные консервативные религиозные акторы: они помогают режимам представлять себя защитниками традиционных ценностей, игнорируя репрессии, политзаключенных и подавление свободы слова и совести.

В-шестых, религия может быть не только инструментом авторитарной стабилизации, но и ресурсом морального сопротивления. Однако этот ресурс существует преимущественно на низовом, межконфессиональном и диаспоральном уровнях. Его поддержка требует конфиденциальности, долгосрочности и отказа от упрощенной публичной героизации, которая может создавать новые риски для всех, кто остаётся в положении заложников внутри страны.