Аналитический отчет подготовлен на основе дискуссии по теме «Общество России и Беларуси глазами социологов». Дискуссия прошла с участием двух беларусских и двух российских экспертов 24 апреля 2026 года по правилам Chatham House. В ходе обсуждения участники анализировали общественные настроения в Беларуси и России по таким чувствительным вопросам как: восприятие войны в Украине, состояния экономики, оценка настоящего и ожидания будущего, геополитическая ориентация, восприятие демократических сил внутри стран и за рубежом. Одна из прикладных целей обсуждения — подготовка выводов и основанных на них рекомендаций для демократических сил Беларуси и России, а также представителей стран ЕС и других партнёров.

Эксперты диагностицируют ситуацию следующим образом: и беларусское, и российское общества находятся не в фазе политической мобилизации, а в фазе адаптации к затяжному кризису, при этом сама эта адаптация осуществляется в обеих странах по-разному. Общей для граждан обеих стран является сохранение выработанной на протяжении десятилетий «культуры пассивного приспособления», девизом которой может быть формула «жить трудно, но терпеть можно». Однако приспосабливаются граждане двух стран по-разному. В беларусском случае ключевыми мотивами являются усталость от репрессий, антивоенный консенсус, страх эскалации военного конфликта и запрос на суверенитет. В российском — высокая инерционная поддержка войны как символического фона сочетается с переносом внимания на возрастающие внутренние издержки агрессии: цены, налоги, пенсии, медицину и ограничения частной жизни. В умонастроениях беларусских граждан эксперты выделяют стадию «ожидания апокалипсиса» (угроза прямого втягивания Беларуси в войну против Украины и обвала экономики), «негативного оптимизма» (апокалипсис не случился, появились профиты от комерциализации войны), «остывающего оптимизма» (разочарование низкими зарплатами, инфляцией и отсутствием перспектив) и «апатической адаптацией» («не жизнь, а выживание»). В умонастроениях российских граждан эксперты выделяют три стадии: «стадию шока» (февраль 2022 — середина 2023 года), «оптимистическую стадию», связанную с надеждами на восстановление социальной справедливости и профитированием от «коммерциализации войны» (середина 2023 — середина 2024 г.г) и «стадию разочарования и недовольства» результатами «коммерциализации войны» (осень 2024 г. — настоящее время).

По данным Левада-Центра, несмотря на некоторое падение, в России поддержка действий вооруженных сил РФ в январе 2026 года оставалась высокой — 76% (в том числе 43% — «определённо» поддерживают, а 33% — «скорее» поддерживают); не поддерживают действия ВС РФ в Украине — 18% (7% — «определённо» не поддерживают, 9% — «скорее» не поддерживают). При этом большинство россиян считали, что сейчас нужно переходить к мирным переговорам — 61%, однако за последний месяц (январь 2026 г.) их доля снизилась на 5 п. п. Одновременно с этим доля тех, кто думает, что нужно продолжать военные действия, выросла — до трети опрошенных (31%, рост на 6 п. п.). По данным ВЦИОМ доля поддерживающих действия вооруженных сил РФ в Украине в январе 2026 г. составила 63%. Тем не менее, как отмечают эксперты, «усталость от войны накапливается, а внутренняя тревога, даже будучи глубоко замороженной, сохраняется».

По данным независимых социологических исследований (в частности, исследований «Белорусской инициативы» и Chatham House), проводившихся в период с конца 2024 по ноябрь 2025 года, беларусы по прежнему скорее не поддерживают (38%), чем поддерживают Россию в войне (27%). При этом по сравнению с июнем 2022 года снизилась доля тех, кто «определённо не поддерживает» (на 7 п. п.), доля тех, кто «скорее поддерживает» (на 6 п. п.) и заметно выросла доля тех, кто «затрудняются ответить» (на 11 п. п.). По сравнению с мартом 2022 г. («победит Украина» — 21%, «победит Россия» — 45%) в ноябре 2025 г. беларусы меньше верят в победу Украины («победит Украина» — 8%), но в большей степени за счёт тех, кто «затрудняются ответить» (рост на 7 п. п.), чем за счёт тех, кто верит в победу России (рост на 5 п. п.). Спустя четыре года войны наибольшая доля беларусов по прежнему считает, что война не имеет смысла и что армия Беларуси не должна в ней участвовать. Лукашенко воспринимается в первую очередь как политик, который не допускает вовлечения Беларуси в активные военные действия.

Методология и ограничения

В настоящем документе применена строгая версия Chatham House Rule: информация из обсуждения используется, но личности и точные аффилиации выступавших не раскрываются. Поэтому в тексте отчёта сохранены только аналитически значимые признаки источника.

Социологи обращают внимание на довольно существенные ограничения анализа, особенно в случае с Беларусью, где независимые очные опросы невозможны, ответы на телефонные опросы (CATI), связанные с возможной угрозой безопасности, могут быть искажены, а онлайн-опросы (CAWI) имеют низкую репрезентативность выборки, высокий риск искажения данных и ограниченность аудитории. В этой ситуации качественные исследования в большей степени сохраняют свою релевантность и ценность. В России, несмотря на рост цензуры и запреты, сохраняется возможность проведения количественных опросов и лонгитюдных исследований как официальными, так и независимыми (в том числе частными) социологическими центрами и службами.

Выживание, адаптация и перемены в восприятии успешности «коммерциализации войны»

Данные по Беларуси свидетельствуют о том, что война не исчезла из общественного сознания, но стала привычной (рутинизирована) и уже вызывает если не отторжение, то как минимум усталость. Эксперты отмечают, что социально-политические потрясения начались в Беларуси ещё в 2020 г., а начало военной агрессии России в Украину в 2022 г. добавило к продолжающемуся уже 2 года террору внутри страны качественно новый внешний вызов. Такую динамику восприятия войны беларусами один из экспертов назвал «остывающим оптимизмом». С началом войны в феврале 2022 года беларусы ожидали апокалипсиса — прямого втягивания Беларуси в войну и/или экономического коллапса, однако худший сценарий не реализовался. Это вызвало волну «негативного оптимизма»: к 2025 году тревога по поводу возможного участия Беларуси в войне снизилась до 28% (с 57% в апреле 2022 года), а на первые позиции в проблемной повестке вышли «мирные проблемы» — низкие зарплаты, инфляция и небольшие пенсии. Однако, уже к началу 2025 г. «негативный оптимизм» пошёл на убыль и сменился «апатической адаптацией» к status quo. При этом основания для «сдержанного оптимизма» давали уже экономические бенефиты от «коммерциализации войны»: «появились новые заказы, которые связаны с войной в разных секторах экономики», вырос «поток туристов из России, который, в общем то, кормит сферу обслуживания, туризма, гостиниц, съема жилья, посуточной продажи жилья» и т. д. Примечательно, что сегодня общество ставит в приоритет не только материальное, но и правовое положение: обеспечение прав и свобод граждан в одном из исследований обозначено первоочередной задачей государства. В то же время BEROC фиксировал в 2025 году в Беларуси ускорение инфляции, серьезный дефицит рабочей силы и нарастание макроэкономических дисбалансов, несмотря на рост ВВП, что ставит вопрос о причинах расхождения между макропоказателями и умонастроениями граждан.

Качественный социологический анализ позволяет отчасти ответить на этот вопрос и понять умонастроения граждан внутри страны. Респонденты описывают текущее положение не как «жизнь», а как «выживание». В обезличенной форме это можно свести к трем повторяющимся формулам: «выживание от зарплаты до зарплаты», «затяжной кризис и стагнация», «главный страх — чтобы война не пришла сюда». Это важно для адекватного понимания умонастроений граждан внутри страны: война вытесняется экономикой не потому, что стала менее значимой, а потому, что уже «просочилась в повседневную жизнь» и переживается через повседневные расходы, налоги, медицину и образование на индивидуальном уровне.

Данные по России свидетельствуют о наличии сходной ситуации — доминируют умонастроения и стратегии выживания и адаптации, — но уже с другими акцентами и довольно существенным различием в восприятии успешности «коммерциализации войны». Один из экспертов выделил три этапа в динамике умонастроений россиян:

1) февраль 2022 — середина 2023 года: «шок», вызванный началом войны, санкциями и опасениями обвала экономики (по аналогии с предыдущим опытом 90-х), а также в связи с объявленной 21 сентября 2022 г. мобилизацией;

2) середина 2023 — середина 2024 г. г.: «оптимистическая фаза», вызванная успешным вытеснением негативных эффектов войны на периферию общественного сознания (СВО, а не война), устойчивостью экономики к санкциям и ростом бенефитов от «коммерциализации войны», когда бюджетные вливания и рост занятости в связанных с ВПК секторах улучшили субъективные оценки уровня жизни; в это же время у простых граждан появились надежды на войну как на эффективный инструмент восстановления социальной справедливости, снижения неравенства и появления новых «социальных лифтов» (опросы 2023–2024 гг. показали: доля тех, которые считают, что в результате войны социальное неравенство уменьшится резко выросло на 15%);

3) осень 2024 г. — настоящее время: признаки экономической стагнации, перелом в восприятии успешности «коммерциализации войны» и «фаза разочарования и недовольства», связанные с усилением негативных эффектов «политики войны», когда воевать по контракту становится менее выгодно, чем оставаться на гражданке, когда надежды на появление новых социальных лифтов и «снижение неравенства» не оправдались, когда выросла налоговая нагрузка, накопились системные издержки, когда не оправдались ожидания от США и надежды на Трампа, участились атаки украинских дронов, появились ограничения с интернетом, трудности с онлайн-услугами и т. д. В качестве одного из индикаторов социологами было взято «кредитное поведение» граждан: корреляция между количеством фронтовиков, которые отправлялись из того или иного региона, и количеством вкладов и кредитов, выданных в этом регионе (как ипотечных, так и потребительских). Этой корреляции не было до войны и она появилась с её началом (особенно отчётливо — в 2023 г.): люди подписывали контракты и в связи с этим брали кредиты, а не наоборот. Таким образом, рост кредитов был индикатором успешности «коммерциализации войны»: люди верили в то, что контракты за войну покроют взятые в банках кредиты. С осени 2024 года нарастает тенденция снижения количества кредитов и к концу 2025 г. эта корреляция становится отрицательной: «наиболее успешное потребительское поведение стали демонстрировать те регионы, где меньше фронтовиков», «люди, которые оставались в тылу, выигрывали в экономическом плане больше, чем те, которые отправлялись на фронт». Таким образом, сегодня умонастроения граждан РФ находятся в стадии изменения: от оптимистического восприятия бенефитов «коммерциализации войны» при сохранении границ частной жизни («я в домике») — к разочарованию и недовольству от слома модели успешной «коммерциализации войны» и вторжения политики в личное пространство (проблемы с интернетом, соцсетями, онлайн-услугами, взрывы в стране и проч.).

Другой российский эксперт, тем не менее, предостерёг от ложных «смелых надежд» на скорые перемены и призвал не переоценивать эти изменениях в умонастроениях: у граждан сохраняется доминантной выработанная на протяжении десятилетий «культура пассивного приспособления», девизом которой может быть формула «жить трудно, но терпеть можно»; война и её нынешние последствия являются экстраординарным вызовом, но вполне логичным и релевантным данной стратегии, а потому пока нет никаких существенных признаков её радикальной проблематизации. Об этом красноречиво свидетельствует сохраняющийся высоким уровень поддержки действий российский воск в Украине (76% в январе 2026 г.).

Таким образом, в обеих странах режимы удерживают status quo не за счет энтузиазма, а благодаря наличию «культуры пассивного приспособления» граждан, канализирующих политические проблемы в частные стратегии выживания и адаптации. При сходствах свойственной обеим странам «культуры пассивного приспособления» стратегии выживания и адаптации реализуются и отражаются в мотивациях и умонастроениях граждан по-разному. В случае Беларуси, несмотря на небольшие изменения, доминирует неприятие войны в Украине, отказ от участия в ней при согласии получать бенефиты от по-прежнему успешной «коммерциализации войны», общее недовольство политическим status quo, а также уход в частную жизнь и концентрация внимания на экономических проблемах «мирного времени» (доходы, пенсии и проч.) с элементами сохраняющихся страхов от угроз безопасности в связи с репрессиями внутри страны и продолжающейся войной в Украине. В случае России, несмотря на рост сторонников мирного договора в последние месяцы, по-прежнему доминирует поддержка действий российских войск в Украине и сохраняется консенсус в отношении политического status quo в стране: граждане по-прежнему готовы терпеть ухудшение ситуации, несмотря на то, что «коммерциализация войны» перестала быть успешной, ожидания на снижение неравенства и скорый мир благодаря участию Трампа не оправдались, а внедрение «политики войны» в частную жизнь граждан (ограничения интернета, доступа к онлайн-услугам, атаки дронов и т. п.) вызывают разочарование и недовольство.

Отношение к войне в Украине

Усталость беларусского общества от войны в Украине не отменяет антивоенного консенсуса, который, при всех колебаниях, остаётся доминирующим. Один из экспертов отмечает, что консенсус возник не после 24 февраля 2022 года, а ещё раньше и потому беларусское общественное сознание можно охарактеризовать как устойчиво антивоенное и пацифистское. Еще в начале февраля 2022 года готовность поддержать любое участие Беларуси в войне была ограниченной. Позднее на фоне европейских санкций и ряда ограничений миграции в страны ЕС лояльность к действиям российских войск частично выросла. Однако даже в более лояльных властям сегментах общества главным оставался антивоенный посыл: не допустить превращения Беларуси в арену боевых действий и избежать принудительной мобилизации. В обезличенном виде позиция граждан звучит так: «эта война не наша» и она не должна прийти на нашу территорию.

Эксперты подтверждают свои выводы публичными данными Belarus Initiative/What Belarusians Think. В материалах Chatham House и Belaruspolls подчеркивается, что даже среди беларусских сторонников действий России большинство не хочет прямого участия Беларуси в войне. По данным независимых социологических исследований (в частности, исследований «Белорусской инициативы» и Chatham House) за ноябрь 2025 года 38% белорусов не поддерживали действия России против Украины (из них: 28% «определённо не поддерживают» и 10% «скорее не поддерживают»), а 27% поддерживали (из них: 14% «определённо поддерживают» и 13% «скорее поддерживают»). При этом по сравнению с июнем 2022 года снизилась доля тех, кто «определённо не поддерживает» (на 7 п. п.), доля тех, кто «скорее поддерживает» (на 6 п. п.) и заметно выросла доля тех, кто «затрудняются ответить» (на 11 п. п.). По сравнению с мартом 2022 г. («победит Украина» — 21%, «победит Россия» — 45%) в ноябре 2025 г. беларусы меньше верят в победу Украины («победит Украина» — 8%), но в большей степени за счёт тех, кто «затрудняются ответить» (рост на 7 п. п.), чем за счёт тех, кто верит в победу России (рост на 5 п. п.). Рост неопределившихся эксперты объясняют как боязнью давать определённые ответы в условиях репрессий (поэтому часть нейтральных и критических ответов может быть недостаточно представлена), так и усталостью от продолжительной войны, общей усталостью и дезориентацией от вала катастроф (2020-2022). Тем не менее, по-прежнему наибольшая доля беларусов по-прежнему считает, что война не имеет смысла и что армия Беларуси не должна в ней участвовать. Лукашенко воспринимается в первую очередь как тот, кто правильно делает, что не допускает вовлечения Беларуси в активные военные действия.

Ситуация с отношением российских граждан к войне принципиально иная. По данным Левада-Центра, небольшое снижение не отменяет по-прежнему доминирующей поддержки населением действий вооруженных сил РФ: в январе 2026 года она составила 76% (в том числе 43% — «определённо» поддерживают, а 33% — «скорее» поддерживают); не поддерживают действия ВС РФ в Украине — 18% (7% — «определённо» не поддерживают, 9% — «скорее» не поддерживают). При этом большинство россиян считали, что сейчас нужно переходить к мирным переговорам — 61%, однако за последний месяц (январь 2026 г.) их доля снизилась на 5 п. п. Одновременно с этим доля тех, кто думает, что нужно продолжать военные действия, выросла — до трети опрошенных (31%, рост на 6 п. п.). По данным ВЦИОМ доля поддерживающих действий вооруженных сил РФ в Украине в январе 2026 г. составила 63%. Тем не менее, как отмечают эксперты, «усталость от войны накапливается, а внутренняя тревога, даже будучи глубоко замороженной, сохраняется». Один из экспертов подчеркнул устойчиво высокий эмоционально-символический показатель «гордости за Россию» (47% в декабре 2024 года) при столь же высоком чувстве тревоги и страха по поводу войны (33%). Однако лишь 10% считают, что такие люди, как они, «безусловно» несут моральную ответственность за гибель мирных жителей и разрушения в Украине, а еще 21% признают такую ответственность «в какой-то мере». Один из участников аналитически интерпретирует это как массовый отказ от осуждения войны и от принятия на себя ответственности. В январе 2026 года Левада-Центр зафиксировал 52% в пользу переговоров и 31% суммарной моральной ответственности. При этом две трети респондентов соглашались, что Россия платит слишком высокую цену за участие в войне. Иначе говоря, российская массовая позиция к войне не распадается на простую оппозицию «поддерживают / не поддерживают»: это одновременно символическая лояльность, прагматическое желание завершения войны на условиях Кремля и низкая готовность персонализировать ответственность за жертвы и причинённый Украине ущерб.

Отдельное внимание было уделено анализу региональных данных о фронтовых потерях жителей различных регионов России, что позволяет сравнить активность национальных республик и «русских» регионов. Эксперты отмечают, что в ряде национальных республик сейчас наблюдается крайне низкий уровень участия (в качестве доноров/сторонников) в сравнении с другими регионами. Например, Республика Тыва и Республика Бурятия сейчас показывают минимальные значения участия (в абсолютных величинах). Напротив, республики Северного Кавказа, такие как Чечня, Дагестан, в настоящий момент демонстрируют очень высокие и стабильные показатели лояльности/участия. В то же время представители «титульной нации» (Москва и столицы) на протяжении всех четырех периодов сохраняют аномально высокие показатели в абсолютных числах. Так, по данным мэра Москвы Сергея Собянина за август 2025 года, в зоне СВО находились около 90 тысяч москвичей (мобилизованные, контрактники и профессиональные военные). Ежегодно из столицы добровольно отправляются в зону СВО около 20 тысяч человек, что мотивировано высокими региональными выплатами. Однако, несмотря на большое число москвичей, пропорциональное участие жителей столицы значительно ниже, чем в большинстве регионов России. Согласно данным «Медиазоны» и Би-би-си за февраль 2026 года, жители бедных регионов (Тува, Бурятия, Забайкалье) имеют в 10-15 раз больше шансов погибнуть на войне, чем москвичи. Доля погибших москвичей от населения региона составляет 0,02%, что является одним из самых низких показателей по стране. Даже в Московской области, несмотря на близость к столице, число зафиксированных погибших существенно выше (более 4500), чем в самой Москве (около 1800). Эксперты объясняют это различие тем, что в мегаполисах (Москва, Санкт-Петербург) выше уровень жизни, больше студентов и возможностей избежать призыва. В Москве предложены самые высокие разовые выплаты и ежемесячные доплаты, что делает контрактную службу привлекательной, но также позволяет привлекать людей из других регионов, которые регистрируются в Москве. Соответственно, в наибольшей степени потери ощутимы в случае так называемых «малочисленных народов» России, у которых отсутствуют все вышеозначенные возможности и привилегии жителей столиц.

Подводя итог этой части дискуссии, отметим, что беларусский антивоенный консенсус имеет устойчивый характер и состоит из нескольких комплиментарных коллективных эмоций: ощущения вынужденной вовлечённости в чужую («не нашу») и бессмысленную войну, страха вовлечения беларусской армии в боевые действия против Украины и/или её перенесения на территорию РБ, а также коррелятивные опасения утраты суверенитета.

Российская поддержка войны гражданами также имеет устойчивый характер, но сам этот консенсус не тотальный, а инерционный и со временем становится всё более рыхлым и «слоистым»: граждане устали от войны, всё больше склонны к переговорам и миру (на условиях Кремля), но при этом лояльно следуют в заданном властями фарватере и не допускают возможность личной моральной рефлексии; при этом представители многих национальных республик (за исключением республик Северного Кавказа) демонстрируют крайне низкий уровень «симпатизантов СВО» и фактического участия (в абсолютных числах рекрутированных на СВО) в сравнении с представителями «титульной нации» (Москва), которые на протяжении всех четырех периодов сохраняют аномально высокие показатели в абсолютных числах и наименьшие в относительных.

Геополитический выбор и приоритетсуверенитета

При обсуждении вопросов, связанных с геополитической ориентацией беларусов подчеркивается вынужденный характер разворота к РФ, который не связан с ростом симпатий или желанием вхождения в состав РФ. Один из участников формулирует это так: «сотрудничество с Россией воспринимается как прагматическое и вынужденное партнерство ради энергоресурсов, кредитов и рынка сбыта, но даже пророссийски настроенные беларусы не хотят утраты независимости». В этом плане показателен привлекательный образ Беларуси как «восточно-европейской Швейцарии», где идеалом является нейтралитет, высокий уровень жизни и дружба со всеми, а не окончательный выбор одного геополитического лагеря в ущерб другому. Снижение симпатий к западноевропейскому вектору развития связано не с цивилизационным выбором (в пользу РФ), а с реакцией на санкции, закрытие границ и ограничения мобильности для «простых людей». При этом даже эта обида адресована не гражданам стран ЕС, а политикам. Соответственно, Россия оказывается «почти единственным доступным партнером» не в силу большей симпатии к ней, а из-за сужения альтернатив. Это означает, что звфиксированный социологическими опросами разворот в сторону РФ является результатом не ценностной и не цивилизационной переориентации, но следствием сужения пространства выбора и редукции к безальтернативному направлению на восток.

Belarus Initiative ранее фиксировала, что значительная часть беларусов хотела бы сохранять отношения и с Россией, и с ЕС. При этом консенсус о независимом и суверенном государстве гораздо шире, чем поддержка любого проекта глубокой интеграции. Chatham House в 2026 году на этой основе прямо рекомендовала западным странам формировать отдельную политику по Беларуси, а не сводить ее к российскому треку. Рекомендации включали ставку на расширение мягкой силы, транспортную и визовую связанность, а также условное вовлечение Минска в тех сферах, где это уменьшает пространство для полного стратегического поглощения со стороны Москвы.

Российский срез является почти зеркальным. Один из российских экспертов напоминает, что беларусы на протяжении всего постсоветского периода в российском массовом сознании почти не воспринимались как иностранцы. Это согласуется с публичными данными Левада-Центр. В мае 2025 года Беларусь называли наиболее дружественной России страной 80% опрошенных. Следовательно, асимметрия восприятия принципиальна: для беларусской аудитории Россия является близким, но опасно доминирующим соседом. Для россиян Беларусь остается почти «своим» пространством, что повышает риск патерналистских или имперских проекций.

Война для россиян значимо усилила геополитический нарратив, особенно, в том, что касается «новых» (украинских) территорий, но принципиально его не изменила. Так, Украину считают частью России около четверти населения РФ. Так было за год до аннексии Крыма, так было в 2022 году, такие же показатели сохранились и сейчас. Многие россияне связывали начало войны с надеждой на решительную трансформацию страны (восстановление социальной справедливости, снижение неравенства, появление социальных лифтов) и окончательный разрыв с Западом (в смысле вектора развития), что можно считать формой геополитического самоопределения через конфликт. То есть, для россиян геополитический выбор означает не выбор между «движением на Запад» или «движением на Восток», но также, как и в Беларуси — приоритет «суверенитета». Однако, сам этот «суверенитет» понимается принципиально иначе: речь идёт о сосредоточении на самих себе и на РФ как потенциальной, «заснувшей империи», границы которой могут расширяться за счёт присоединения «своих» территорий стран-соседей с каждым её «пробуждением» во время военного конфликта.

Горизонт будущего и шансы у демократической оппозиции

По вопросам, касающимся горизонта будущего и планирования в умонастроениях беларусских граждан доминирует установка, которую лаконично можно выразить так: «пока будущего нет». Любые вопросы о горизонте одного-трех лет вызывают у респондентов неприятие или отказ. Нет ни убедительной государственного видения, ни достаточно приземленной и понятной альтернативы со стороны демократических сил. Запрос на демократизацию существует, но сдвинут в разряд долгосрочных и почти утопических ожиданий. Один из участников прямо указывает, что демократический транзит «желателен», но в нынешних условиях кажется «абстрактным и нереализуемым». Тем не менее, в отличие от россиян, беларусы верят в принципиальную возможность демократических реформ и воспринимают предстоящий транзит власти позитивно: когда-нибудь это обязательно случится, на это есть запрос, но когда именно — неизвестно.

Опросы россиян показывают рост фрустрации и снижение приверженцев «партии 23 февраля», для которых были характерны такие мнения: «когда закончится война, все вернется на круги своя», санкции снимут, отношения наладятся и всё будет нормально как было до начала СВО. Нарастают противоположные, более пессимистические настроения в отношении будущего: «ничего хорошего не будет», «точно будет плохо, точно будет хуже». В частности, ФОМ фиксирует устойчивый рост негативных ожиданий россиян («Жизнь станет хуже») с начала апреля 2025 г. Эксперты считают, что это объясняется целым рядом причин и событий, которые наложились и усилили друг друга: деструктивным проникновением государства в личную жизнь (проблемы с интернетом, онлайн-услугами), ухудшением экономической ситуации (качественный перелом в «коммерциализации войны»), долгой и безрезультатной войной в Украине, разочарованием от завышенных ожиданий от войны на восстановление социальной справедливости и снижение неравенства, разочарованием от завышенных ожиданий от Трампа, который «обещал скоро устроить мир и не сделал этого», усилением фрустрации от ирано-израильско-американской войны, которая негативно срезонировала с тупиковой российско-украинской войной и др.

Долгий горизонт планирования не стоит в повестке дня, а граждане дистанцируются от общественно-политических процессов и уходят («прячутся») в частную жизнь. Левада-Центр в декабре 2024 года фиксировал расширение горизонта планирования, но все же около половины продолжали говорить, что не знают, что их ждет даже в ближайшие месяцы. Чувство ответственности и возможностей влиять на ситуацию в наименьшей степени связано с обществом или страной и в наибольшей — с семьей и ближайшим окружением. Иными словами, даже там, где присутствует надежда, она замыкается на приватную жизнь и круг самых близких людей, но затухает на общественном и тем более политическом уровне. Как отметил один из экспертов, «огромное российское пространство научило граждан убегать от государства и прятаться от него в удалённых углах».

Оценка и отношение граждан двух стран к оппозиции внутри страны и за рубежом также разная. Российские эксперты дают российской продемократической оппозиции минимальные шансы на успех стать полноценным агентом перемен, особенно той, что находится за пределами страны. Более вероятным видится раскол элит и «перемены сверху». Напротив, эксперты обеих стран считают ненулевыми шансы беларусской оппозиции за рубежом, поскольку она представлена президенткой-электа, более консолидирована и институционализирована (Офис Тихановской, АПК, КС и др.), а гражданское общество имеет хорошие навыки горизонтальной и сетевой самоорганизации.

Таким образом, если в России нет ни ожиданий будущего, ни запроса на возможный демократический транзит, а смена власти воспринимается, скорее, как угроза энтропии и хаоса, то в Беларуси, несмотря на всю апатию и скепсис в отношении будущего, тем не менее, есть запрос на демократический транзит, а смена власти воспринимается позитивно, хотя, в силу жёстких репрессий желание перемен и не конвертируется сейчас в действия.

Выводы

На основании анализа дискуссии можно сделать следующие выводы:

  1. Экономическая повестка, доминирующая в умонастроениях граждан обеих стран, не отменяет военную и шире — политическую, поскольку она является формой ее внутренней переработки: в обеих странах «экономика» — это язык, на котором выражаются негативные последствия войны и внутристрановых репрессий на уровне повседневной жизни.

  2. В обществах обеих стран нет высокой политической мобилизации граждан: напротив, эксперты подчеркивают умонастроения «пассивной адаптации», «усталости» и желаний уйти («скрыться») в частную жизнь.

  3. Однако, в силу того, что последствия войны всё больше проникают в повседневную жизнь, а репрессии сохраняются на высоком уровне (в РБ) и ужесточаются в РФ, тактика ухода в частную жизнь не является успешной: граждане ощущают свою повседневную жизнь всё более дискомфортной, рискованной и лишённой будущего.

  4. Тем не менее, этот дискомфорт по-прежнему не является основанием для проблематизации общественно-политического status quo в РФ и для более активного сопротивления режиму в РБ: «нет сил», «нет будущего», «риски значительно выше возможных приобретений».

  5. В умонастроениях граждан Беларуси доминирует ощущение «обстоятельств непреодолимой силы» и «политическая апатия» в сочетании с пониманием вынужденной зависимости от РФ, устойчивым запросом на суверенитет и нежеланием втягиваться в войну (ни через отправку контингента, ни тем более через перенесение военных действий на территорию страны).

  6. В умонастроениях граждан России сохраняется поддержка военных действий в Украине, но она становится всё более «рыхлой» (рост сторонников мира) и «слоистой» (неравномерна по регионам, по представителям «титульной нации» и «нерусского мира»), описывается как инерционная и символическая, а не как основанная на энтузиазме и/или принятии личной ответственности; граждане предпочитают «пассивно адаптироваться» к усугубляющимся условиям жизни и/или затеряться на просторах РФ.

  7. Главный дефицит обеих демократических альтернатив — не только организационный, но и смысловой: большинству предлагается либо слишком абстрактное будущее, либо слишком элитарный, оторванный от прагматических вызовов и проблем язык.

  8. В отношении Беларуси имеет место недооценка того, насколько санкционная и запретительная миграционная политика может работать в пользу вынужденного дрейфа в сторону РФ и девальвации образа Западной Европы.

  9. В отношении России имеет место недостаточно релевантное понимание того, насколько сильно издержки и негативные последствия войны вторгаются в повседневную жизнь и проблематизируют её.