Авторитарный тандем Беларуси и России в региональном и глобальном контексте

Аналитический отчет по итогам дискуссии

25 марта 2026 года состоялась экспертная дискуссия по правилам Chatham House, посвященная 30-летию подписания Договора об образовании Сообщества Беларуси и России (2 апреля 1996), который позднее (8 декабря 1999 года) трансформировался в Договор о создании Союзного государства. В обсуждении принимали участие по два представителя экспертно-аналитического сообщества Беларуси и России.

Резюме

В рамках дискуссии Союзное государство (СГ) рассматривалось участниками прежде всего как политико-правовое образование. Реальные интеграционные процессы внутри этого образования развивались не столько через построение и наладку функционирования наднациональных органов управления, сколько через облегчённые межгосударственные двусторонние соглашения. На этом основании эксперты идентифицировали СГ в качестве конгломерата институтов, закрепляющих ассимметричные межгосударственные отношения между Беларусью и Россией, а не как надгосударственный проект (в этой роли он выглядит несостоятельным).

При подведении итогов тридцатилетия построения СГ были представлены две версии интерпретации. В первой версии был сделан акцент на декоративности и декларативности СГ, что подразумевает несостоятельность СГ в качестве наднационального государственного образования с присущими ему существенными атрибутами: автономным центром власти (союзного органа управления), валютой и пр. На этом основании был сделан вывод, что СГ следует рассматривать как неудачный (провальный) проект. Вместе с тем в рамках этого подхода признаётся высокая и все более нарастающая зависимость Беларуси от России в сфере безопасности и экономики.

Во второй версии текущее состояние СГ интерпретируется как окончательное оформление — и в этом смысле окончательная завершённость — проекта СГ в виде конгломерата институтов, оформляющих и закрепляющих зависимость РБ от РФ, ограничивающих и абсорбирующих суверенитет Беларуси. В условиях войны и санкций ценность Беларуси как отдельной юрисдикции и инфраструктурного ресурса для России существенно возросла. Таким образом, война интенсифицировала зависимости Беларуси от России путём её вовлечения в построение конгломерата институтов СГ и выполнение мягко навязанных РФ правил игры в оборонной политике, экономике, финансовой деятельности, информационной, культурной и образовательной политике. В этом плане, с точки зрения ныне правящих элит в РФ проект СГ является успешным и перспективным: Беларусь последовательно, неуклонно и бесконфликтно инкорпорируется в конгломерат институтов СГ как в колониальный проект РФ.

Эксперты отметили, что политические акторы по-разному видят критерии успеха проекта СГ. Для российских элит основным достижением является управляемость беларусского руководства и предсказуемость его внешнеполитического поведения. Для беларусского правящего класса важным остается сохранение автономии при наличии доступа к российским ресурсам и рынкам. Для гражданских обществ и демократических движений обеих стран приоритетом рассматривается суверенитет, права граждан и возможность внешнеполитического выбора. Из этих критериев следуют разные предпочтения относительно будущего развития проекта СГ: от полной отмены и демонтажа до трансформации в узкое партнёрство с сохранением отдельных социальных и торговых направлений сотрудничества.

В целом для Беларуси главные риски связаны с неприметной технической интеграцией, которая осуществляется через создание сети декоративных и даже спящих институтов СГ, которые, тем не менее, имеют важное стратегическое значение: они существенно повышают и институционально закрепляют необратимые зависимости Беларуси от России. В этом контексте для зарубежных партнёров (включая Европейский союз и США) важно, с одной стороны, точнее таргетировать санкционные меры против ВПК и обслуживающей его серой логистики в РФ и в РБ, а, с другой, — расширять легальные возможности для мобильности рядовых граждан, чтобы санкционное давление не усугубляло изоляцию гражданских обществ и, в частности, не содействовало росту антиевропейских настроений в РБ и РФ, а также росту зависимости Беларуси от России.

Введение

Во время дискуссии участники попытались описать динамику отношений между Беларусью и Россией на фоне войны, санкций и постепенного усиления связки — так называемого «авторитарного тандема» — вокруг проекта СГ. В центре внимания — практические последствия альянса в наиболее важных аспектах, а именно:

• там, где интеграция стала структурной,

• там, где интеграция остаётся предметом торга,

• по вопросу о том, какие эффекты это создаёт для региональной безопасности и в особенности для Украины, а также для архитектуры постсоветских стран и региона Восточной Европы в ближайшем и более отдалённом будущем.

Фокус обсуждения концентрировался на прикладных вопросах, в том числе на институциональной реальности СГ, безопасности, экономике и проблеме обхода санкций, информационно-культурных эффектах и сценариях развития событий.

Авторитарный или тоталитарный тандем?

Один из спикеров отметил важность этого терминологического вопроса, поскольку он сориентирован на прояснение природы режимов, их более точной и адекватной диагностике, которая и стоит за его обозначением. По мнению большинства экспертов ныне существующие в РФ и РБ режимы корректнее называть автократическими или авторитарными (точнее — персоналистскими автократиями), а не тоталитарными. При этом некоторые тоталитарные аспекты и черты, действительно, заметны, однако их следует понимать как проявление интенсификации авторитаризма (автократии). Например, поведение российских оккупационных войск на оккупированных территориях Украины уже сопоставимо с социальным инжинирингом тоталитарных обществ (с депортациями местного населения, этническими чистками и пр.).

С точки зрения экспертов, для того, чтобы авторитарный режим стал тоталитарным, ему необходимо отвечать нескольким наиболее существенным критериям. Во-первых, необходимо иметь общеобязательную идеологию, которая пронизывает все общественные структуры и которая приоритетна в образовательном процессе: когда все знания и навыки вторичны по отношению к первичной задаче идеологической индоктринации. Во-вторых, для тоталитаризма необходимо наличие правящей партии, которая также проникает во все социальные структуры, доходит до каждого отдельного человека и является единственной политической силой или тем политическим актором, который «разносит материю власти по кровеносной системе социального организма». В этом плане «Единая Россия» в РФ не является таковой, но, по словам эксперта, суть «институциональное оформление уже достигнутого начальственного положения». В-третьих, тоталитарный режим предполагает ясную картину будущего, которая проистекает из этой идеологии и основывается на ней. Ради этого будущего могут приносится жертвы и осуществляться социальный инжиниринг с депортациями, этническими чистками и т. д. У РФ и РБ нет такого видения будущего. В-четвёртых, при тоталитаризме необходимо использование общественной энергии «снизу». То есть тоталитарным обществам (как и демократическим) люди нужны (хотя и по-разному), в то время как ресурсным автократиям они, наоборот, мешают, особенно когда они проактивны и несут энергию «снизу». Именно поэтому тоталитарные режимы часто закрывают границы, чтобы сохранить этот человеческий ресурс. Россия приближается к этому режиму (в частности, выезд закрыт для определённого круга лиц мужского пола и возраста), однако, извне (со стороны демократических стран) мобильность по-прежнему ограничена гораздо больше, чем изнутри (выезд из РФ и РБ для большей части населения этих стран разрешён).

Показателен в этом плане формат российского рекрутирования граждан на войну в Украине — он организован преимущественно за деньги, а не питается энтузиазмом снизу и всё ещё не связан с обязательным призывом. Это авторитарные, а не тоталитарные формы участия. Такая политика существенно отличается от тоталитарной, поскольку она свидетельствует о нефункциональности и неэффективности идеологии. Для авторитарных режимов идеологические принципы и ценности, на которой строится мобилизация масс и их тотальное участие, понимаются как неприемлемые ограничители: они обязательны для всех снизу доверху и вне зависимости от изменения конъюнктуры. Советский Союз не мог разрешить частную собственность, открыть границы и пр. даже тогда, когда это представляло угрозу его существованию, потому что это было несовместимо с его принципиальным ценностным самоопределением в качестве тоталитарного режима. Напротив, до тех пор, пока автократия связывает себя с авторитарным режимом, она не сдерживает и не ограничивает себя ничем ни в хорошем, ни в дурном. Как заметила одна из спикерок, «сегодня воюем с Америкой, завра — дружим с Америкой, вчера был свободный интернет, завтра — он полностью заблокирован: в этом политическая гибкость или, по Павловскому, „вёрткость“ автократии.» Это особенно хорошо видно на примере беларусской модели: Лукашенко по-прежнему «демонстрирует удивительную гибкость суставов во всех направлениях».

Другой эксперт высказал ещё более радикальное мнение, согласно которому термин «тоталитарный» является уже достоянием истории и имеет отношение только к политической реальности начала-середины 20-го века. По его мнению, в 95% политологической литературы этот термин уже не употребляется, но используется шкала между авторитаризмом и демократией. Это связано, прежде всего, с тем, что даже вышеназванные критерии не в полной мере строги. Так, например, Сталин тоже демонстрировал политическую гибкость и вёрткость, переговариваясь и с Гитлером, и с британцами. Именно поэтому, по мнению эксперта, слово «тоталитаризм» сегодня вышло из употребления у профессионалов (в академической и экспертной среде) и больше используется в публицистике, а также имеет, скорее, эмоциональную, оценочную составляющую, а не строгий научный смысл.

Один из экспертов обратил внимание на то, что политика Д. Трампа радикально проблематизировала саму эту рамку и заданную ей шкалу «демократия-автократия». При этом режим Лукашенко был охарактеризован как одна из форм пирронизма, поскольку он не обладает никакой идеологической энергией (даже в сравнении с имеющей миссионерский посыл российской версией идеологии) и сосредоточен на одной простой идее справедливости. Эксперт задал риторический вопрос: «Кто сегодня является субъектом и автором самой этой схемы „авторитаризм-демократия“? Ведь если США уходят от этой схемы и переходят к другому описанию мира, то мы остаёмся в кругу европейских стран, которые тоже не настаивают на этой схеме. Все, кто употребляют сегодня старую рамку и шкалу, выглядят достаточно архаично и принадлежат к поколению 60+, а представители более молодого поколения, которые занимается политикой и политическим анализом, стараются избегать этих рамок.» Показателен в этом плане случай с Лукашенко — если раньше он был «последним диктатором Европы», то сейчас он оказался менее опасен и агрессивен, чем Путин, более того — договороспособен (об этом красноречиво свидетельствуют прямые переговоры с представителями США, поверх структур союзного государства). Несмотря на это, употребление старой схемы на практике и в публицистике вполне оправдано в качестве идеологического оружия: «мы можем сказать, что мы боремся за демократию в Украине против несомненного тоталитаризма в России». Однако для политического анализа лучше употреблять различие между обществами открытого доступа и обществами закрытого доступа (по Дугласу Нортану), поскольку это различение и терминология подразумевает очень существенное понятие социального порядка.

СГ как конгломерат институтов: декларативность на бумаге и ползучая инкорпорация на практике

В ходе дискуссии о природе СГ эксперты выделили два уровня: декларативный и операциональный.

На декларативном уровне СГ описывается как декоративное и декларативное «квазигосударство» с общими институтами, идеей согласованной политики и углубляющейся экономической интеграции. Этот статус СГ один из участников сформулировал так: «Если говорить именно о самом СГ как надгосударственной структуре, то его можно считать провалившимся. Институты СГ не имеют существенного политического значения… Роль структур СГ… минимальная и практически незаметная».

Один из российских экспертов в этом контексте назвал СГ провалом и исторической бедой, назвав его унией и проведя аналогию с унией между Азербайджаном и Турцией, закрепленной в Шушинской декларации 2021 года. Государства в строгом смысле нет, поскольку нет Центробанка, общей валюты, de facto нет общей армии и у Беларуси сохраняются все самостоятельные юрисдикции: даже экстрадиции осуществляются согласно тем же процедурам, что и из любого другого государства (например, из Казахстана). Таким образом, резюмирует эксперт, в СГ нет иного политического содержания, кроме унии.

На операциональном уровне принимаются не общим — союзным — центром, а главами Беларуси и России, отдельными правительствами и ведомствами. Как отметил беларусский эксперт, практически все ключевые документы, обсуждённые в рамках СГ, в конечном итоге были подписаны на билатеральной основе. В свою очередь структуры СГ не обладают самостоятельной политической субъектностью и чаще служат витриной, переговорной площадкой или политическим символом интеграции.

Однако, тезис о провале СГ как наднационального образования относится исключительно к попытке реализовать тот замысел, который был сформулирован в 90-е (построить наднациональную государственность), но не отменяет успешности и эффективности СГ в качестве инструмента усиления зависимости Беларуси от России. Один из беларусских экспертов акцентировал внимание на том, что именно этот — операциональный — аспект не попадает в фокус внимания беларусского экспертного сообщества, которое сосредоточено на анализе негативных эффектов реализации замыслов и планов 90-х за истекшие 30 лет существования СГ.

Этот тезис был усилен и дополнен российским экспертом, который обратил внимание на политическое поведение некоторых представителей беларусского демократического движения, которые рассматривают СГ в качестве приемлемой компромиссной формы сосуществования РФ и РБ, находясь в которой можно относительно безопасно и благополучно переждать нынешнее время неопределённости, избежав крайностей: как военного конфликта (подобного РФ с Украиной), так и полного поглощения РФ. С их точки зрения дек (л)аративные, спящие и неэффективные институты СГ являются тем спасительным для РБ дампфером, который позволял (на протяжении вот уже 30 лет) и позволяет до сих пор эффективно сдерживать, «забалтывать» и саботировать экспансионистские имперские устремления Кремля, успешно имитируя процесс интеграции и тем самым предоставляя беларусским властям пространство для манёвра с целью сохранения суверенитета РБ.

Между тем, как единодушно отметили все эксперты, на практике усиливающиеся интеграционные процессы существенно сужают пространство манёвра для Лукашенко и всё больше ставят под угрозу суверенитет Беларуси. Усиление и расширение контроля РФ над Беларусью благодаря дек (л)аративности СГ осуществляется с минимизацией издержек полноценного объединения, которое подразумевает в том числе социальную ответственность, прямое перераспределение бюджетов и т. п.

С этим тезисом согласен и другой российский эксперт, обративший внимание на примечательную трансформацию проекта СГ, если сравнить инициативу и замысел проекта с его последующей реализацией на практике. Скорее всего, инициатива создания СГ принадлежала именно Лукашенко, а не Ельцину: видимо, на начальном этапе это отвечало потребности Лукашенко укрепить своё положение по отношению к Кремлю и сделать очень выгодный обмен «нефти и газа на поцелуи» более постоянным и институционально закреплённым, обязывающим стороны к его долгосрочному существованию в неизменном виде. Однако позже, с приходом к власти Путина, ситуация изменилась и инициативу постепенно начал перехватывать Кремль. То, что Лукашенко сперва виделось в качестве удачной формы патрон-клиентских отношений (символические жесты в обмен на низкие цены на энергоносители, беспроцентные, а порой и безвозвратные кредиты и рынки сбыта) превратилось в своего рода ловушку: страна всё больше втягивалась в разного рода зависимости и становилась всё более уязвимой. Показателен в этом плане демарш Медведева в 2019 году, который Лукашенко, видимо, воспринял как реальную угрозу интеграции Беларуси в состав РФ через институты СГ.

Эксперты отмечают в этом контексте, что военная агрессия в Украину перевернула всю концепцию СГ сразу в двух смыслах.

Во-первых, с началом войны в Украине стала совершенно очевидной ограниченность и уязвимость суверенитета Беларуси. Один из участников лаконично ообозначил эту трансформацию СГ и Беларуси в ней так: «Беларусь превратилась в военный и логистический плацдарм, юридически оформленный именно через механизмы СГ».

Эта формулировка фиксирует сдвиг в восприятии СГ правящими элитами двух государств. Если ранее СГ могло восприниматься как «риторика в обмен на преференции», то сейчас проект выступает в роли конгломерата институтов, через который оформляется использование беларусской территории и инфраструктуры для решения внешнеполитических задач РФ (прежде всего, в связи с агрессивной войной в Украине). Таким образом, отсутствие работающих наднациональных органов не означает полного отсутствия управления и контроля: управления делегируется не в наднациональные органы СГ, но осуществляется через двусторонние соглашения и сложные межведомственные механизмы, когда в итоге управление и контроль процессами и принятием решений осуществляется Кремлём либо прямо (как в случае втягивания РБ в войну с Украиной), либо косвенно (как это происходит с переориентацией с западного на российский экспортный рынок).

С практической точки зрения это означает, что мониторинг рисков нельзя ограничивать парламентским собранием СГ или формальными актами, подписанными на высшем уровне. Существенно большую роль в принятии решений играют окказиональные практические соглашения, стандарты совместимости и право силы, которые подчас спрятаны в громоздких и бюрократически запутанных технических документах.

При этом интеграция, по мнению участников, наиболее динамична в сфере безопасности, инфраструктуры и внешнеполитической координации. Все эксперты отметили, что в сфере безопасности и обороны уровень интеграции наивысший, тогда как внутренняя политика остаётся наименее интегрированной. Сотрудничество в сфере обороны и безопасности развивается быстрее остальных направлений, поскольку именно здесь СГ более эффективно и последовательно обеспечивает легитимационную и договорную рамку. Промежуточные позиции занимают внешняя политика, а также культурная, образовательная и информационная политики.

Во-вторых, стало ясно, что в путинском понимании форма мягкого, добровольного (для политических элит) и бесконфликтного (для населения) подчинения Беларуси является парадигмальной моделью и в отношениях с Украиной. В этом плане стратегической целью Кремля является «беларусизация» Украины, то есть превращение если не всей Украины, то как минимум, части её оккупированных территорий в такого же субъекта патрон-клиентских отношений, какой сейчас является для Москвы Беларусь. Идеальным для Путина было бы такое покорение Украины, когда её могла бы возглавить фигура, аналогичная Лукашенко в Беларуси (например, Медведчук) и на этом основании можно было бы образовать тройственное союзное государство либо включить Украину в СГ как в унию трёх славянских народов. В первом случае идеальная для Путина формула — «один народ — три государства» — очень напоминает шушинскую декларацию между Турцией и Азербайджаном: «один народ — два государства». Вторая формула — «три народа — одно государство» — прямо противоположно ему, но больше отвечает интересам Кремля с точки зрения уровня контроля над двумя «родственными народами». Один из беларусских экспертов в этой связи отметил, что именно поэтому демократический транзит в Беларуси возможен только в том случае, если изменится само отношение Кремля к Беларуси и Украине, а также странам-соседям в целом.

Российский эксперт, тем не менее, сомневается в том, что СГ сможет пережить смерть Путина и Лукашенко как символов и несущих столпов персоналистских автократий. При этом, в силу уже достигнутого уровня интеграции, институциональной инерции и сложившихся зависимостей (прежде всего, экономических), тесное взаимодействие двух стран, очевидно, сохранится, но уже не в форме СГ, а, скорее всего, в виде договора об унии. Этот договор не должен содержать тех ограничений, которые задает СГ как для Беларуси, так и для России.

Однако, для беларусского эксперта идея унии не показалась убедительной, поскольку само слово «уния» означает союз, и в этом плане важно сперва прояснить, что именно подразумевается под этим обозначением и какую новацию по отношению к уже имеющимся видам унии оно содержит.

Санкционный хаб «Беларусь»: отдельная юрисдикция как ресурс

При обсуждении экономических вопросов были выделены два сюжета. Первый касается усилению прагматического сотрудничества между Беларусью и Россией. Так, на фоне войны и санкций для обеих сторон возрастает ценность сохранения торговых каналов и логистических коридоров. Для России важна возможность использовать Беларусь как отдельную юрисдикцию для чувствительных подсанкционных операций. В свою очередь для Беларуси расширение номенклатуры своих товаров на российском рынке — приоритетная задача в условиях импортозамещения, реализуемая через диверсификацию ассортимента, активное использование маркетплейсов и укрепление репутации «качества». В результате товарооборот между странами растет, достигнув по итогам 2025 года исторического максимума (более 50 млрд долларов), что создает благоприятную среду для расширения присутствия РБ на рынках РФ.

Второй сюжет имеет отношение к нарастанию структурной зависимости Беларуси от России. Те же инструменты, которые обеспечивают выживание и доходы в санкционной среде, одновременно формируют инфраструктуру управляемости и давления, к примеру, через доступ к базам данных и принудительную стандартизацию.

Как отметил один из участников: «Интеграция баз данных налогоплательщиков… и координация по косвенным налогам… открывают… доступ к сенситивной информации о беларусском бизнесе».

Дополнительным измерением становится институциональная инкорпорация в сфере стандартизации. Один из участников сформулировал это следующим образом: «Комитет по стандартизации… — инструмент принудительной привязки беларусского экспорта к российским ГОСТам… упрощает встраивание в цепочки обхода санкций…, но ограничивает технологическую автономию».

Эти два сюжета дополнились тезисом о том, что война переформатировала стимулы и сделала даже условный следующий этап интеграции менее актуальным для Кремля. Это связано с тем, что ключевые задачи уже успешно решаются в рамках нынешней формы сотрудничества, а ценность отдельной юрисдикции Беларуси как ресурса увеличивается. В наиболее четкой формулировке один из участников сказал: «Союзное государство было незавершённым, а теперь оно завершилось. Степень возможной интеграции в рамках этой формы достигла своего предела».

Однако этот аргумент опирается на предпосылку, что Кремль удовлетворён достигнутым уровнем и будет избегать избыточного давления на Минск. Однако, проблема в том, что даже при отсутствии нового крупного интеграционного шага зависимость может усиливаться через регуляторные и цифровые механизмы. Эти инструменты и меры не требуют политически громких решений, но повышают цену выхода Беларуси из связки с РФ.

Ограничители интеграции: автономия элит, идентичность, экономические правила

Участники дискуссии выделили факторы, ограничивающие формальное объединение. Во-первых, это стремление беларусских властных групп сохранить собственную автономию. Во-вторых, это требование учёта культурных различий и идентичностей (прежде всего, со стороны беларусов). В-третьих, отсутствие устойчивого консенсуса по экономическим правилам и распределению ресурсов. Беларусь заинтересована в большем объёме средств, тогда как Россия стремится минимизировать финансовые обязательства. В итоге институциональное оформление может оставаться неполным именно потому, что полное оформление СГ повышает цену и риски для правящих элит обеих стран.

Отдельно отмечался разрыв между общественными ожиданиями и логикой интеграции. При всей усталости и репрессиях в Беларуси общественный запрос на интеграцию с Россией нередко формулируется как «экономическая близость без политического слияния».

Один из участников делает акцентирует внимание на настроениях в беларусском обществе: «Опросы общественного мнения показывают устойчивый интерес к тесным экономическим связям с Россией сосуществует с запросом на сохранение политической независимости».

Это трактуется как сохранение торговли и социальных связей при недопущении утраты политической самостоятельности. Отсюда следует практическое следствие для стратегий демократических движений. Если в публичной коммуникации игнорировать повседневные экономические интересы семей и бизнеса, прагматическое поле неизбежно будет занимать интерпретация правящего класса, где зависимость подаётся как неизбежная плата за стабильность.

Модель для региона и внешние последствия: почему СГ продается на экспорт

Несколько участников подчёркивали низкую привлекательность СГ для соседей. Даже если, согласно союзному договору, присоединение третьих стран возможно, реальный запрос на политическую интеграцию с Россией в регионе невысок. Кроме того, сама тема СГ для Украины является высоко чувствительным вопросом на фоне российской агрессии.

Тем не менее, СГ может рассматривается как прецедент успешной внешнеполитической проекции Кремля. Так, под видом интеграции легализуется ограничение суверенитета Беларуси, что повышает угрозы для других стран-соседей РФ и региональной безопасности в целом.

Это особо отмечается одним из участников: «Успех СГ… означал бы… рост давления на Украину… и создание прецедента, при котором под видом интеграции фактически легализуется ограниченный суверенитет меньшего партнёра».

Сценарии трансформации СГ

Значимую часть обсуждения занял вопрос о будущем СГ. При этом даже сторонники отмены СГ признавали, что разрыв вряд ли будет одномоментным. Вероятным сценарием станет поэтапный демонтаж СГ и сохранение отдельных элементов союзной интеграции, не ограничивающих стратегическую автономию и не блокирующих европейскую траекторию Беларуси. Один их участников отметил это таким образом: «Большинство демократических сил [авт.- Беларуси]… будут стремиться к демонтажу СГ… Демонтаж может быть постепенным и отдельные элементы… могут сохраниться».

Одновременно участники отмечали, что демократический транзит в Беларуси при сохраняющейся экспансионистской логике Москвы выглядит маловероятным. Это означает, что разговор о будущем СГ постоянно упирается в вопрос субъекта решений и гарантий безопасности.

В ходе обсуждения прозвучал тезис о том, что возможно стоит переждать кризисные годы под зонтом существующих интеграционных форматов (СГ). Однако даже если политическая риторика автократов на время стихает, техническая интеграция не останавливается, а бюрократия продолжает работать в заданном направлении. Это означает, что пауза будет способствовать только усилению зависимости Беларуси от России. В этом смысле стратегия не трогать СГ до лучших времён выглядит рискованной. В ней не учитывается скорость, с которой могут меняться стандарты, реестры, межведомственные соглашения и режимы доступа к инфраструктуре.

На основании обсуждения можно сформулировать несколько сценариев трансформаций СГ (с соответствующей логикой, выгодами и рисками), которые приведены ниже в лаконичном табличном виде:

В целом разногласия между экспертами лежат не столько в признании факта интеграции, сколько в оценке её управляемости и обратимости. Эксперты подчеркивали особую значимость двух важных факторов на реализацию каждого сценария: возникновение окна возможностей в результате демократического транзита в России и Беларуси, а также уровень внешней конфронтации России с Западом. Сохранение авторитаризма в России и эскалация конфронтации с Западом увеличивает ценность Беларуси как ресурса и буфера. Соответственно у Кремля усиливается логика удержания соседней страны в своей орбите как суверенного государства с ограниченной автономией.

Роль СГ в сценариях транзита власти в Беларуси

Экспертами вновь был поднят вопрос о сценариях трансформации персоналистских авторитарных режимов РФ и РБ в случае ухода одного из лидеров (сперва Путина, затем Лукашенко или наоборот). Один из экспертов предположил, что в случае ухода Лукашенко первым транзит власти в РБ совершат наиболее ресурсные и умные люди в Беларуси в тесном сотрудничестве с Кремлём, который может использовать новые политические и силовые организации и структуры. В частности, эксперт обратил внимание на расследования СМИ (например, The Insider и Bellingcat) о создании в РФ спецподразделения по организации убийств и диверсий за рубежом «Центр 795», в штабе которого ключевые посты занимают офицеры, имеющие беларусское происхождение или тесно связанные с беларусскими спецслужбами. Таким образом, речь идёт о возможном альянсе беларусских политических и силовых структур, находящихся в РБ и РФ, а также о поиске опоры в беларусском обществе на сторонников той или иной формы интеграции с РФ, которых, как показывают социологические опросы, в Беларуси достаточно много (около 30% от опрошенных). При этом эксперт отмечает, что в отсутствие Лукашенко будет очень непросто удержать даже имеющийся ныне уровень суверенности Беларуси.

Тем не менее, эксперт допускает вероятным и продемократическую консолидацию беларусских сил с опорой как на модернизированное городское население Беларуси, так и на диаспоральные структуры, а также на представителей беларусского бизнеса в РФ (например, на руководителей российских банков и иных финансовых структур, многие из которых имеют беларусское происхождение). При этом очевидно, что Кремль будет стремиться сохранить наследие Лукашенко и опираться на наиболее близких ему по духу и стилю управления представителей беларусского политикума. Однако, в отсутствие Лукашенко консолидировать эту часть беларусского общества и представить Путину в качестве полноценного политического субъекта будет непросто.

В ходе обсуждения также было высказано мнение, что оккупация Беларуси в прямом смысле (как в Украине) едва ли возможна, поскольку на протяжении ряда лет в РФ создавался образ невраждебного, дружелюбного, молчаливого и безвредного беларуса, лишённого какой бы то ни было агентности, то есть не представляющего никакой угрозы РФ. Более того, именно такой образ лучше всего подходит для ползучей интеграции Беларуси в РФ через институты СГ, а потому, нет никакого смысла ломать этот сценарий.

Тем не менее, не все эксперты согласились с такой точкой зрения: в случае необходимости, изменение образа беларусов вполне возможно в связи с тем, что в самой Беларуси можно выделить две или даже три области (также как в своё время в Украине) — западную (пролитовскую, пропольскую) и восточную (пророссийскую). Достаточно провести несколько недель промывки мозгов по телевидению и в сознании граждан утвердится новый нарратив о беларусах как о «западенцах и бендеровцах».

В этом контексте возникает вопрос, насколько может быть использовано СГ в качестве институциональной формы лишения РБ суверенитета и вхождения в состав РФ? Один из беларусских экспертов поставил под сомнение возможность такого рода инкорпорации РБ в состав СГ, поскольку для реализации этой цели необходимо будет решить вопрос статуса самого СГ как наднационального государства. Этот вопрос был камнем преткновения на протяжении всего существования СГ: участие в нём обоих государств не может быть ни паритетным (в силу непропорционально большой разнице масштабов и веса двух стран), ни исключительно российским (для этого придётся отказаться от уже имеющейся статуса РФ как суверенного государства в пользу некоего нового надгосударственного образования с непонятным статусом в мире). При этом СГ работает эффективно, с точки зрения Кремля, именно как инфраструктура максимальной зависимости, а не как инфраструктура поглощения и трансформации обоих государств (особенно РФ). Преодолеть институциональную инерцию такой идентичности СГ будет очень трудно и, с учётом неясности корреляции статусов СГ и РФ, нецелесообразно. Беларусский эксперт привёл в этой связи пример с зависимостью на уровне обороны: нападение РФ с целью оккупации Беларуси трудно представимо по очень простой причине — подавляющее большинство сил и средств обороны уже находятся в ведении или под контролем РФ (например, такова ситуация с противовоздушной обороной, геолокацией, навигацией, агентурной работой и пр.). В этом плане уровень зависимости тут настолько высок, что сама оккупация или инкорпорация излишня и бессмысленна. То же самое в экономике — зависимость от энергоносителей и рынков сбыта настолько велика, что даже если ЕС максимально активно возьмётся за интеграцию РБ, оно не сможет в одночасье изменить ситуацию: для этого понадобятся десятки лет реформ. Информационная и психологическая зависимость ниже, но также достаточно сильна. В целом зависимости РБ от РФ настолько сильна, что изменить ситуацию может только глубокий кризис в самой РФ, подобный тому, что был при распаде СССР. К сожалению, по мнению эксперта, на это Беларусь и беларусы не могут повлиять. Единственное поле, в котором работа беларусских демократических сил имеет шансы на успех — это информация, культура и образование.

В контексте этого обсуждения один из российских экспертов обратил внимание на ключевой фактор, задающий рамочные условия возможности транзита — итоги войны в Украине. С его точки зрения возможны три сценария: 1) замораживание конфликта по линии нынешнего разделения на десятки лет; 2) «Крах России» (признание войны ошибкой) и 3) «крах Украины». Во всех трёх случаях Лукашенко выигрывает: в первом случае в силу того, что РБ не была втянута в войну; во втором случае, поскольку извинения РФ перед Украиной дадут РБ большие возможности для самоопределения; в третьем случае — опять же, сработает аргумент Лукашенко о том, что он не позволил втянуть РБ в войну.

Учитывая этот фактор и перспективу возможной инкорпорации Украины в состав СГ, вновь становится актуальным вопрос о дальнейшей жизни институтов СГ. При этом степень участия представителей трёх народов и государств в управлении СГ, несмотря на разные кадровые, финансовые и инфраструктурные потенциалы стран, далеко не очевидна. Так, согласно исследованию Стивена Хола, изложенному в книге «Авторитарный интернационал», степень проникновения московских кадров в минские структуры намного ниже, чем минских кадров — в московские. Именно поэтому, по мнению одного из российских экспертов, шансы на формирование национальной идентичности в Беларуси даже вот в таких неблагоприятных условиях точно не равны нулю. В подтверждение этого тезиса российский эксперт обратил внимание на впечатляющие массовые протесты беларусок и беларусов после выборов 2020 года, подавление которых не отменило их позитивного, стратегически значимого эффекта: процесс построения политической нации запущен и необратим. Именно поэтому даже разделённые части беларусского общества, находящиеся внутри страны и за рубежом, будет проще соединить в момент перемен и достичь позитивного кумулятивного эффекта, чем, например, в РФ.

В завершение дискуссии беларусский эксперт обратил внимание на неадекватно высокую оценку в российском экспертно-аналитическом и медийном пространстве Лукашенко в качестве необычайно ловкого и успешного политика, умеющего балансировать между РФ, ЕС и другими странами. Некорректность этой оценки становится особенно очевидной при сравнении с другими странами и политиками, например с Казахстаном, у которого действительно существует многовекторная политика и без истерик сохраняются хорошие отношения и с Россией, и с Китаем, и с США, и со странами ЕС. У Казахстана даже есть ряд соглашений с ЕС, в том числе новых — за последние 10 лет. Другой пример — Сербия, которая получает до 1/3 доходов от экспорта в Китай, имеет с ним соглашения о торговле и более 50% — от экспорта со странами ЕС. Совершенно иная ситуация в Беларуси: доходы от торговли с Китаем — это доли 1%, у РБ до сих пор нет с Китаем никаких соглашений о товарообороте; со странами ЕС торговля практически сведена к нулю, а последнее соглашение со странами ЕС датируется 1989 годом, соответственно, практически все экономические отношения теперь завязаны на РФ. Если взять сферу безопасности ситуация аналогичная. Для сравнения — в Сербии есть целые кластеры обороны, которые были сформированы в сотрудничестве с НАТО и не менее значительные кластеры, отстроенные с Китаем. В оборонной политике Беларуси нет никакого балансирования: она вся зависима от РФ. Таким образом, резюмирует эксперт, никакой успешной балансировки Лукашенко нет и в помине — она существует только на уровне риторики. Всё это, скорее, является признаками успешности проводимой РФ политики — введение своих кадров не нужно и даже вредно, поскольку вызывает негативную реакцию со стороны Лукашенко и беларусских политических элит (случай с Бабичем — яркое тому свидетельство): гораздо эффективнее играть институционально, использовать мягкую силу (на информационном, медийном, образовательном и культурном поле), а также иметь пророссийское руководство среди самих беларусов и беларусок (как это было и есть до сих пор в РБ).

Выводы

В обсуждении СГ выступает не как завершившийся проект создания государства (союз с наднациональными органами), а как гибкий набор юридических и бюрократических механизмов, позволяющих усиливать зависимость Беларуси от России без формального объединения. Это делает саму конструкцию СГ устойчивой и востребованной правящими элитами двух государств. Проект СГ выгоден Кремлю тем, что приемлемый уровень контроля над Беларусью достигается малой ценой. В свою очередь официальному Минску он необходим в качестве формы выживания при сохранении символического суверенитета (в условиях западных санкций и нарастания экспансионистских настроений у восточного соседа).

Наиболее продвинутые зоны интеграции включают сферу безопасности, внешнеполитической координации и сопряжённые с экономикой технические контуры (стандарты, базы данных, регуляторные связки). Именно здесь концентрируются риски необратимости зависимостей, так как передача контроля происходит не через парламентское собрание СГ или же иные наднациональные структуры, а через сложившуюся институциональную инфраструктуру, согласование бюрократических процедур и стандартов (от косвенных налогов до стандартов продукции) и административную интеграцию.

Эксперты также обратили внимание на наличие расхождений в целях между правящими элитами и демократическими акторами. Пока эти критерии не совпадают, СГ остаётся одновременно переговорным инструментом и механизмом закрепления асимметрии.

В целом проект СГ является довольно функциональной политико-правовой оболочкой, позволяющей Кремлю наращивать зависимость РБ от РФ и каждый раз институционально закреплять каждый новый достигнутый уровень зависимости. Внутри этой конструкции интеграция продвигается не наднациональными институтами, а двусторонними и ведомственными механизмами. Главный риск для Беларуси лежит в технической инкорпорации в российское пространство (баз данных, стандартов и регуляторных контуров, которые повышают стоимость выхода и закрепляют асимметрию). Война и санкции делают Беларусь более ценной как отдельную юрисдикцию, что может снижать стимул к формальной аннексии, но повышает вероятность ползучего поглощения суверенитета и передачи функций беларусского государства Кремлю. Будущее СГ в сценариях зависит от результатов войны в Украине и комбинации сценариев транзита власти в Беларуси и России. Война и санкции повышают ценность Беларуси как отдельной юрисдикции. Это может снижать стимул к формальной аннексии, но одновременно повышает вероятность ползучего поглощения функций суверенного государства РБ. Поэтому для всех акторов, заинтересованных в демократическом транзите РБ, главная задача — научиться видеть за публичной риторикой реальный процесс роста институциональной зависимости РБ от РФ.