В течении последних пяти в Беларуси произошел переход от «старого» авторитарного баланса (где технократы уравновешивали силовиков) к де-факто военно-полицейскому государству. Анализ текущей ситуации показыает на глубокую трансформацию системы управления, где «силовой блок» перестал быть просто инструментом и стал фундаментом государственности. С начала 2025 года в стране идет процесс обновления состава правительства после президентских выборов, однако тренд на сохранение «силового каркаса» в управлении экономикой и социальной сферой остается неизменным. Последние кадровые назначения Лукашенко от 3 марта подтверждают эту тенденцию.
1. «Милитаризация» гражданского аппарата
Начиная с 2020 года действующие и отставные представители силовых сруктур массово назначаются на гражданские должности: от министров и губернаторов до ректоров вузов и руководителей предприятий. Этот процесс мы называем «опогониванием» госаппарата. К началу 2026 года влияние силового блока в виде КГБ, МВД, ГУБОПиК, КГК, Службы безопасности президента (СБП) и Совета безопасности достигло исторического максимума.
Всегда существовал класс «генералов по определению» (министр обороны Виктор Хренин, глава КГБ Иван Тертель, начальник Генштаба Павел Муравейко, министр внутренних дел Иван Курбаков, председатель Следственного комитета Константин Бычек и др.), но последние годы бюрократию на всех уровнях продолжали пополнять люди с «лычками» и «эполетами» — бывшие офицеры, а также гражданские администраторы, так или иначе связанные с силовым блоком. В пример можно привести главу Нацбанка Романа Головченко (выходец из ВПК и Собеза), министра спорта и туризма полковника Сергея Ковальчука, прямого выходца из СБП, Юрия Караева (экс-министра внутренних дел) и Валерия Вакульчика (экс-глава КГБ), которые были отправлены помощниками президента по Гродненской и Брестской областям соответственно. Их задача в приграничных регионах — не экономика, а «зачистка» и контроль лояльности местных элит.
В гражданских министерствах появились должности «заместителей по безопасности и режиму». Часто это кадровые офицеры КГБ в действующем резерве. Таким же образом участились случаи, когда на должности председателей исполкомов или их заместителей назначались выходцы из МВД. Логика такой кадровой политики вполне очевидна: человек с «погонами» или «лычками» привык исполнять приказы без обсуждения, в отличие от «хозяйственников», склонных спорить и оценивать ситуацию с точки зрения экономической целесообразности.
Контроль над образованием и культурой — одно из самых скандальных направлений «опогонивания». В каждом вузе страны введена должность заместителя проректора, отвественного за «военно-патриотическое воспитание». Школы и профтехучилища массово наводнили бывшие военные, которые должны влиять на идеологическую «прошивку» детей. В подавляющм большинстве случаев это отставные или прикомандированные офицеры спецслужб. Они контролируют соцсети студентов и школьников, следят за преподавателями и обеспечивают «политическую гигиену» в стенах школ и вузов.
2. Институциональные коррективы: безопасность как единственное правило
Изменения в кадровом «балансе» получили институциональное оформление, выражающееся в увеличении удельного аппаратного веса силовых и контролирующих структур.
Прежде всего это касается Совета безопасности, который трансформировался из консультативного органа в ключевой центр принятия стратегических решений. Президентским Указом № 214 (июнь 2021 г.) функции этого органа были расширены — включая вопросы координации деятельности всех силовых структур в «условиях кризиса». Ранее, в мае 2021 г., был принят Декрет № 2, согласно которому в случае гибели президента управление государством и силовиками переходит к Совету Безопасности. Сегодня эта структура, в состав которой входят руководители всех силовых ведомств, ключевых министерств и парламента, фактически дублирует или даже доминирует над Советом министров, причем принятие решений диктуется логикой безопасности, а не экономической целесообразности.
В течение анализируемого периода законодательство в сфере правопорядка было существенно откорректировано, в результате чего значительно расширились функции МВД и КГБ. Так, в частности, были приняты изменения в закон «О внутренних войсках», позволяющие милиции использовать их для пресечения массовых беспорядков. Силовики получили право применять огнестрельное оружие, спецсредства и боевую технику без предварительного предупреждения при наличии «непосредственной угрозы». МВД расширило практику создания специализированных отрядов спецназа в регионах.
Исключительное право на насилие обрели КГБ и Главное управление по борьбе с организованной преступностью и коррупцией (управление при МВД). Эти организации фактически получили карт-бланш на действия вне рамок формального законодательства. Теперь эти ведомства без преувеличений могут делать все, что им заблагорассудится — без оглядки на любые законы.
Наконец, следует упомянуть про Комитет госконтроля (КГК), часто именуемого «экономической контрразведкой». По своему влиянию КГК стоит в одном ряду с МВД, КГБ и Прокуратурой, а во многих вопросах управления экономикой — выше них. В отличие от большинства контрольных органов в других странах (которые могут подчиняться парламенту или правительству), КГК, подобно КГБ, подчиняется исключительно президенту. Это выводит ведомство из-под влияния правительства. Огромный вес ведомству придает входящий в его структуру Департамент финансовых расследований — полноценный силовой орган с правом ведения оперативно-розыскной деятельности и дознания. ДФР занимается самыми громкими делами: от уклонения от налогов в особо крупных размерах до коррупции в высших эшелонах власти. Орган отслеживает все подозрительные денежные потоки в стране и за рубежом. Это делает КГК ключевым звеном в системе национальной безопасности, контролирующим «кошельки» бизнеса и госсектора.
Внутри силового блока поддерживается режим «естественной» конкуренции, посему аппаратный вес отдельных ведомств колеблется. Если в 2020–2021 годах «на пике» был МВД (в связи с уличными акциями), то теперь акцент сместился на КГБ, КГК и военную разведку (борьба с диверсиями, контроль границы, поиск «спящих ячеек», выявление «экстремистов», отслеживание финансовых потоков и пр.).
Сегодня силовые ведомства оказывают очевидное влияние не только на оформление и реализацию экономических «поручений» Лукашенко в отношении госсектора, но также серьезно воздействуют на бизнес. Любой крупный (или просто заметный) проект требует «визы» спецслужб не только на предмет потенциальной коррупции (что зачастую означает систематические взятки силовикам и бюджету), но также предполагает политическую лояльность всех бенефициариев.
3. Правящий класс: «ловушка лояльности»
Вопреки представлениям ряда экспертов, наблюдающих ситуцию в Беларуси извне, мы не можем регистрировать действительно высокую консолидацию элит в ситуации «возросших внутренних и внешних угроз». Подобно обществу в целом, правящий класс Беларуси является атомизированным и глубоко разобщенным, и это результат целенаправленной политики Лукашенко, которую он реализовывал на протяжении десятилетий. «Кризис доверия» — это диагноз, который можно поставить не только социальным группам (в частности, профессиональным), но правящей группировке.
Итак, нет никакого единства внутри элит, но есть консенсус страха — своего рода социальный контракт, предписывающий ситуативное поведение в игровом поле отсутствия явных правил. «Нормализация насилия» — это совершенное естественное обстоятельство общего поля игры.
Сторонники «жесткой линии» — силовики главным образом — заинтересованы в продолжении репрессий, так как это обосновывает уровень их бюджетов, полномочия и безнаказанность. Для этой группы управленцев ослабление ассоциируется с угрозой трибунала.
«Тихие недовольные» — это не «либеральное» крыло правительства в привычном понимании. По большей части это управленца-технократы и директора предприятий (т.н. экономический блок), которые осознают, что репрессии постепенно убивают экономику. Однако открытых заявлений об этом они не делают, ибо слабость сегодня приравнивается к нелояльности, а честность — к предательству. Единственный формат дискуссии по поводу текущих проблем — кулуарные жалобы на то, что «перегибы на местах» мешают работать.
Такой сталинизм — даже в своей беларусской лайт-версии — создает ситуацию, которую можно описать как «ловушка лояльности». Любая попытка предложить «оттепель» воспринимается как признак слабости. Поэтому элиты в видимой перспективе просто обречены соревноваться в публичной демонстрации жесткости, чтобы самим не попасть «под каток».
К этому важно добавить, что Лукашенко больше не доверяет «гражданским технократам». Он видит в них потенциальных «предателей», часть из которых в 2020 году проявили колебания. Силовики же связаны с ним системой коллективной ответственности и личной преданности.
4. Пределы давления. Почему репрессии не прекращаются?
Прежде всего потому, что власти опасаются «эффекта сжатой пружины». Они полагают (и этот посыл неоднократно транслировался на высоком уровне), что как только давление ослабнет, протестная энергия мгновенно вернется. В итоге мы видим ситуацию, в которой политическая выживаемость режима поставлена выше долгосрочного развития страны. Репрессии стали «топливом» системы: они одновременно удерживают её от распада и постепенно выжигают её внутренние ресурсы. Система вошла в режим самовоспроизводящегося давления: репрессии стали институализированными, а «партия войны» (силовики) полностью контролирует повестку, вытесняя интересы развития интересами выживания режима.
Имеются, впрочем, некоторые пределы «внутреннего давления», главный из которых — ресурсный. Репрессивный аппарат достаточно дорогой в содержании. Удельное количество средств который он поглощает, напрямую зависит от того, насколько успешно силовики продают реальные и мнимые угрозы Александру Лукашенко. Имеется, следовательно два ограничителя, первый из которых — финансовые ресурсы, которые может аккумулировать семья Лукашенко для оплаты услуг «безопасности». Если закончатся деньги на высокие зарплаты силовикам или начнется критический обвал инфраструктуры из-за нехватки кадров, систему придется некоторым образом менять. Второй ограничитель связан с возможным кризисом перепроизводства товара — в нашем случае, актуальных, потенциальных и мнимых угроз. «Безопасность» подобна деньгам в том смысле, что подвержена инфляционным и девальвационным процессам.
В более конкретном смысле не исключена аутофагия — самопоедание силовых структур в результате обостренной конкуренции между ними. Такое положение дел вполне возможно, когда репрессивный аппарат, исчерпав внешние цели, начинает «пожирать» сам себя для поддержания собственной активности и отчетности перед высшим руководством.
На сегодняшний момент сложно зафиксировать «кризис перепроизводства» или острую нехватку денег у Лукашенко. По этой причине многие аналитики воздерживаются от прогнозов по поводу развития политической ситуации в стране и предпочитают говорить о внешних воздействиях. Например, об окончании войны в Украине и смене политического руководства в РФ.
Часть западных аналитиков (например, из Clingendael Institute) указывают на возможность эрозия лояльности в долгосрочной перспективе. Несмотря на текущую мнимую сплоченность правящего класса (elite cohesion), эксперты указывают на риски ее снижения в случае, например, болезни лидера или -опять-таки — политической нестабильности в России. В таких сценариях бизнес- и силовые элиты могут начать поиск новых гарантов безопасности. В видимой перспективе (3, 5 и более лет) может быть реализован один из нижеследующих сценариев:
Сохранение единства элит под жестким присмотром Москвы для обеспечения преемственности власти.
Дестабилизация: раскол элит (elite cohesion diminishes) в случае внезапного ухода лидера, когда различные группы (силовики, чиновники) начнут конкуренцию за пост.
Поглощение: дальнейшая интеграция в Союзное государство, где беларусская номенклатура фактически инкорпорируется в российскую вертикаль власти.
Комбинация перечисленных сценариев с добавлением эффекта аутофагии. Система безопасности Лукашенко обречена на самопоедание. Силовики просто вынуждены будут «топить» друг друга с целью корпоративного или личного выживания. Более приличных выходов у них сегодня нет.
С учетом эффекта аутофагии мы прогнозируем, что «силовой каркас» управления политикой и экономикой может начать ломаться в 2027–2028 гг.